АРХИВЫ РОССИИ
новости карта сайта поиск о сайте о сайте
Дискуссии
Перечень тем

Обсуждение статьи В.П.Козлова

Приглашение к размышлению об археографии состоялось

В.П. KОЗЛОВ, член-корр. РАН

Статья опубликована в дискуссионном порядке в журнале
"Отечественные архивы" № 6 (2002 г.)
НА ГЛАВНУЮ
подписка на новости портала Архивы России
Помощь (FAQ)
Отправить e-mail в службу поддержки портала Архивы России

  Я всегда надеюсь на то, что беспристрастно
рассматривая свои суждения с позиций других
мыслителей, я найду некое третье, лучшее, чем
мое первоначальное решение вопроса.

И. Кант

Решив почти два года назад изложить научной общественности свое понимание некоторых проблем публикации документов [1], я исходил из нескольких соображений. Во-первых, меня действительно поразило обсуждение вопросов, связанных с документальными публикациями, на заседании Президиума РАН, где глубокие выступления соседствовали с поверхностными и политизированными. Во-вторых, в последние годы ощущалась острая потребность обратить внимание архивистов, историков, археографов на необходимость теоретического осмысления дисциплины, интерес к которой явно упал. В-третьих, сквозь призму проблем, решаемых археографией, хотелось заставить историческую общественность взглянуть на состояние современного историопознания, т. е. исторического знания и его пропаганды.

Признаюсь, что для "раскрутки" дискуссии я имел все возможности выбрать более известный журнал. Например, я получил предложение опубликовать свою статью в "Вестнике РАН" и, насколько могу понять, оно еще сохраняет силу. Но все же остановился на "Отечественных архивах" по соображениям "профессионального патриотизма". В надежде на то, что именно с его помощью статья и дискуссия в первую очередь дойдут до специалистов, которые связаны с документальными публикациями. Возбудить интерес к проблемам публикации документов, несомненно, удалось. Опубликованные отклики оказались всего лишь "видимым множеством" реакции на мысли автора [2]. Известно, что прошли устные обсуждения статьи в ряде вузов, например в Новгородском государственном университете. Разумеется, мне было приятно услышать практически во всех откликах наряду с критикой похвалу за новизну, оригинальность и даже фундаментальность высказанных мыслей. Благодарность за это, однако, не избавляет от необходимости прояснить свои позиции и ответить на критические замечания, привлекая по мере необходимости дополнительные аргументы, в том числе и в критике некоторых соображений оппонентов. Последнее особенно важно, ибо не хочется повторять исходной методической ошибки моих критиков, отказавшихся разбирать тезисы по кирпичикам, шаг за шагом, предпочитавших вырывать из них отдельные соображения и мысли. Поэтому для начала разберем статьи каждого из них.

Статья И.В. Поздеевой, одна из последних по времени опубликования, вероятно, из-за более длительного обдумывания, является и наиболее выверенной в части оценки моих тезисов. Она завершается мыслью о том, что "на рубеже третьего тысячелетия остро необходим не "передел сфер влияния", а осмысление "места и роли, задач и методов многих научных и научно-практических дисциплин"" [3]. Автор отзыва не стремится к какому-либо "переделу", она всего лишь пытается отстоять за понятием "археография" обозначение сферы научной деятельности, связанной с поиском, описанием и изданием "множества письменных памятников". Надо полагать, прежде всего рукописных и старопечатных книг. Во имя этого автор, признавая спорность моих мыслей, все же склонна считать, что они вполне справедливы в отношении "эдиционного архивоведения" - публикации "сотен тысяч единиц архивов".

В основе "развода", по мнению И.В. Поздеевой, "археографии" и "эдиционного архивоведения" лежит тезис об объективном расхождении их задач и методов. Его автор видит в том, что признаваемая ею "археография", во-первых, имеет дело с "памятниками", выполняющими "креативную, интеграционную и т. п. функции в духовной сфере человеческой жизнедеятельности", во-вторых, эти памятники представляют собой "единство типичности и неповторимости" и в-третьих, для них характерно отсутствие "абсолютно одинаковых списков рукописного текста" [4].

Рассмотрим в отдельности каждый из признаков своеобычности "археографии" в толковании И.В. Поздеевой.

Первое. Любой документ, в том числе документальный памятник, начиная от грамоты Ивана Калиты и "Сказания о Мамаевом побоище" до письма Л.Н. Толстого и приказа руководителя учреждения, выполняет, разумеется, многообразные, включая креативные и интеграционные, функции. Тем более всякий документ, будь то рукописная или старопечатная книга, фотография, киносюжет и прочее, является продуктом "духовной сферы человеческой жизнедеятельности".

Второе. Каждая эпоха оставляет нам документы, где присутствует "единство типичности и неповторимости". Современные, столетней или двухсотлетней давности судебные дела, например, о кражах имущества, раскрывают типичное, старое как мир явление. Но по обстоятельствам и технике совершения подобного рода действий каждое из них неповторимо.

Третье. Возможно, воспроизведение документов с помощью электронных средств обеспечивает абсолютную аутентичность их текстов. Однако даже позитивы одного и того же негатива такой аутентичности не имеют, не говоря уже о письменных документах нового и новейшего времени. Последних в разных редакциях и вариантах имеется более чем достаточно, чтобы продемонстрировать "отсутствие абсолютно одинаковых списков рукописного текста".

Таким образом, аргументы И.В. Поздеевой об особом статусе трактуемой ею "археографии" оказываются несостоятельными в части своеобразия объекта. И хотя лишь в одном месте автор упоминает "рукописный текст", можно догадаться, что под "памятниками" подразумеваются рукописные и старопечатные книги. Если это так, и наше предположение правильно, то обозначение сферы их познания давно известно и общепризнанно. Это книговедение.

Однако И.В. Поздеева, отстаивая свое понимание "археографии", говорит о ее "трехчленном" содержании, включающем собирание, описание и издание "памятников". В таком случае возникает закономерный вопрос: в чем отличие такой "археографии" от архивоведения, разрабатывающего принципы собирания архивов, в том числе комплектования документами личных фондов, принципы описания документальных комплексов? Только лишь в конкретных методиках, часть которых к тому же совпадает. Для придания авторитетности своей позиции автор цитирует слова С.М. Каштанова: "Несмотря на наше стремление ограничить предмет науки археографии, нельзя не признать, что все три функции традиционной археографии обладают известным единством целей, и если поисковая археография составляет первый этап работы над введением письменного памятника в научный оборот, то описательная археография является вторым ее этапом, часто находящим выражение в печатных описях, каталогах, перечнях, обзорах. Третий <…> этап этого движения источника из неизвестности в известность состоит в его издании, что и служит предметом теории и практики <...> археографии <...> в узком смысле этого слова" [5]. Мне кажется, что И.В. Поздеева напрасно с сочувствием процитировала эти слова С.М. Каштанова, ибо несколькими строками выше тот же автор пишет: "Современная археография не ограничивает свой объект "древними" письменными памятниками, распространяясь на все письменные источники вообще. Кроме того, по традиции, идущей от П.М. Строева, еще и теперь поиск рукописей и старопечатных книг иногда определяется как "археография". Сравнительно недавно возникло понятие "полевая археография" (поиск документов в "поле", т. е. у населения определенной территории). Его антитезой служит реже употребляемый термин "камерная археография" (поиск документов в государственных архивохранилищах). Может быть, поиск письменных источников было бы лучше определить термином "эвристика": "полевая эвристика", "камерная эвристика". Что же касается научного описания письменных источников, то эта сфера деятельности относится скорее к архивоведению, чем к археографии" [6]. Как видим, позиция С.М. Каштанова далеко не однозначна и уж во всяком случае не совпадает с позицией И.В. Поздеевой. Кстати говоря, ее ссылки на публикации по археографии в "Археографическом ежегоднике" также выглядят двусмысленно: здесь более чем достаточно документов нового и новейшего времени.

И.В. Поздеева полагает, что я, сознательно стремясь обострить будущую дискуссию, прибег к эпатирующей терминологии, которую принять "невозможно", поскольку она собрана "буквально "с миру по нитке"". По ее мнению, язык науки (почему-то только "термины", без дефиниций) должен отвечать трем требованиям: термины "должны составлять систему", каждый из них должен иметь определенное, однозначное, "но тем не менее условное значение" и должен быть понятен всем специалистам [7].

Прежде чем рассмотреть эти постулаты критика, на основе которых она поучительно замечает, что "эдиционному архивоведению для своего окончательного становления необходимо проделать серьезную работу" (из чего следует, что "археография" в толковании И.В. Поздеевой такую работу уже проделала), рассмотрим терминосистему статьи самого критика.

Эта система выглядит небрежной. Ограничимся всего лишь несколькими примерами. И.В. Поздеева пишет о "системах государственной архивной службы" [8]. Мне, да и читателям журнала, не только не понятен, но и неизвестен такой термин. Да и его употребление сегодня в любой стране, кроме, может быть, Северной Кореи, просто немыслимо, ибо в современном мире "системы" архивной службы государственными структурами отнюдь не ограничиваются. Опираясь на эту ошибку, критик допускает следующую - памятник, документ она трактует только как находящийся на "государственном хранении". А то, что хранилось в коллекции графа Н.П. Румянцева, - разве не было памятником или документом? Следуя И.В. Поздеевой, результатом "описательной археографии" почему-то являются только "печатные формы" - как будто сегодня человеческий ум не изобрел иных, например технотронных, форм. Смело и не задумываясь, критик вводит без определения понятия "индивидуальные ("штучные")" документы. В ее толковании рукописная книга, хранящаяся в архиве, - это не архивный документ. Соответственно собрание рукописных книг, например в Российской государственной библиотеке, не является "массивом" архивных документов и т. д.

Другой оппонент, В.А. Черных, как и И.В. Поздеева, отстаивает толкование "археографии" в качестве специальной историко-филологической дисциплины, занимающейся собиранием, изучением, описанием и изданием "документальных памятников истории и культуры", под которыми подразумеваются "авторские рукописи", "рукописные и редкие книги", в том числе "отдельные документы в качестве самоценных памятников материальной и духовной культуры" [9]. Однако в отличие от И.В. Поздеевой В.А. Черных склонен признать, что "археография" в "узком смысле этого слова" также закрепила за собой право обозначать специальную дисциплину, занимающуюся "вопросами публикации (издания) исторических источников (преимущественно письменных)" [10]. Простим автору явную небрежность в этой дефиниции, связанную с тем, что "документальные памятники" есть также не что иное, как "исторические источники". Важнее другое. По-видимому, В.А. Черных полагает, что "археография в узком смысле" этого слова должна обозначать издание в первую очередь делопроизводственных документов. Во всяком случае, это можно понять из его следующих слов: "Вместе с тем с точки зрения "широкого" понимания археографии собственно археографическими публикациями следовало бы, наверное, назвать научные издания отдельных уникальных письменных памятников (летописей, юридических актов, рукописей научного, литературного, мемуарного, публицистического содержания), но не сборники архивных документов, которыми преимущественно занимается археография в "узком" понимании" [11].

В основе такого толкования лежит исходный методологический тезис В.А. Черных о различии "предмета и "масштаба рассмотрения" объекта" у архивоведения и археографии в ее широком понимании. Это различие В.А. Черных видит в том, что "архивоведение и архивное дело занимаются не отдельными самоценными документами как памятниками истории и культуры, а преимущественно крупными комплексами документов - делами, фондами, архивами, Архивным фондом страны в целом" [12].

Если следовать логике В.А. Черных, нам немедленно следует внести изменения в дефиниции целого ряда архивных терминов, а также отказаться от системы поединичного учета документов. Но нужно ли это? В отличие от оппонентов, пользующихся категориями "нравится", "не нравится", я предпочитаю разобрать, проанализировать то или иное понятие. Во-первых, разве рукописная книга, включающая разные произведения, не представляет собой все то же "дело", которое может быть описано и "подокументно" (по произведениям), и в целом как "сборник"? И, наоборот, разве "дело" не может быть представлено одним единственным документом, тянущим на фолиант? С архивоведческой точки зрения, и в том и в другом случаях мы имеем дело с "единицей хранения". Во-вторых, разве музейное собрание Российской государственной библиотеки, территориальные и личные коллекции рукописных книг, коллекция грамот Коллегии экономии и прочее нe являются все теми же "крупными комплексами", фактически фондами, которыми занимается "археография" в широком смысле этого слова в понимании В.А. Черных? В-третьих, разве Археографическая комиссия РАН, готовя Сводный каталог славяно-русских рукописей, не стремится включить в него не только отдельные совокупности, но и значительную часть Архивного фонда нашей страны, а то и более?

Как видим, дело не в разнице "масштаба рассмотрения" архивоведением и "археографией в широком смысле" своих объектов и предметов. Тогда в чем же? А в том, что нам много лет навязывали надуманную и путаную конструкцию специфики одного кирпича в кирпичной кладке стены, а мы по лености ума своего об этом не задумывались.

И последнее по поводу статьи В.А. Черных. Могу понять его неприятие терминов, вернее понятий, предложенных в моей публикации. Привычка оперировать старым - нормальная черта нашей консервативной профессии. Однако в равной мере требует строгости и терминология, используемая оппонентом. В.А. Черных, например, противопоставляет "собственно археографические издания" (летописи, акты, мемуары) "сборникам архивных документов". Хотелось бы в таком случае получить ответ на такой вопрос: тематическая или просто повидовая публикация хранящихся в архивах мемуаров, например об Отечественной войне 1812 г., - это не "сборник архивных документов", а "археографическая публикация"? Специалисты-практики, историки-архивисты, уверен, согласятся с тем, что это "археографическая публикация" в виде "сборника архивных документов".

Толкование "археографии" вскользь затрагивает в своем отклике на мою работу и Б.Г. Литвак [13]. Соглашаясь с И.В. Поздеевой и В.А. Черныхом, он, однако, не стал аргументировать свою точку зрения, справедливо полагая, что главное в моей статье - не трактовка "археографии". В целом, как мне кажется, положительно оценивая тезисы, он высказал ряд замечаний, с которыми можно согласиться (о мотивах подготовки документальных публикаций, взаимодействии документальной публикации и исторической науки). Б.Г. Литвак зато категорически не согласен с включением в объект археографии оперативных документальных публикаций, т. е. публикаций документов, не утративших своего значения как регуляторов фактов, событий, явлений, процессов, мгновений действительности. "В данном случае, - пишет он, - автор не отошел от заблуждений учебных пособий по археографии, где многотомные издания государственных актов или решения ЦК КПСС получали статус археографической продукции" [14]. В обоснование своей позиции Б.Г. Литвак приводит два аргумента: 1) "границы археографии как научной дисциплины размываются приписыванием не свойственных ей функций"; 2) "оперативная публикация никогда не будет соответствовать всем тем принципам подготовки, о которых автор пишет" [15].

Не просто готов признать, но признаю спорность своей позиции. Однако отступать от нее вовсе не собираюсь, так как она последовательно укладывается в более широкий и важный контекст предложенного взгляда на археографию. Коротко повторю его главные положения. Археография - одна из дисциплин, изучающих публичное взаимодействие документа и общества. Объект археографии по этой причине - документальная публикация, т. е. обнародованный различным способом любой вид, тип документа (документов), а предмет - включенный в нее документ (документы). Как публикуется документ (документы), как реализуется коммуникативная роль документальной публикации и, наоборот, как общество воздействует на ее подготовку - в ответах на этот вопрос - показатель взаимодействия документа и общества. В этом смысле нет никаких оснований говорить о "размывании" границ археографии, и потому публикации решений КПСС становятся важным элементом познания взаимодействия общества и документа.

Можно поспорить и с утверждением, что оперативная документальная публикация "никогда" не соответствует принципам традиционной археографии. Мы имеем немало примеров публикации действующих правовых актов с тщательнейшими комментариями, предисловиями и прочим. В таких публикациях нет вариантов текстов документов. Но их нет и в учебных, научно-популярных публикациях, которые традиционно остаются объектом - предметом археографии.

Статья Е.В. Старостина прибавляет новое к палитре критики высказанных мною соображений [16]. Его, прежде всего, не удовлетворяет предложенная мною схема трансформации документа в качестве регулятора современных процессов в исторический источник как зафиксированную "память" о происшедшем. По мнению критика, она неверна по двум соображениям. "Документ, - пишет Е.В. Старостин, - получает качество "архивного" не тогда, когда после экспертизы он сдается на хранение, а с момента своего создания, независимо от того, какова будет его дальнейшая судьба, т. е. будет ли он уничтожен или найдет место в историческом архиве" [17]. Как видим, автор не доказывает, а всего лишь постулирует свою точку зрения. Поэтому было бы интересно узнать, что такое документ, получивший "качество" "архивного"? Это действительно любой документ, обреченный или не обреченный на хранение в архиве, или только все же хранящийся в архиве? Если мыслить категорией "качества" по Старостину, ничего не остается, как признать, что архивный документ приобретает в сравнении с просто документом только одно "качество" - состояние покоя [18], которое обеспечивается хранением в архиве. Кстати, не обязательно, как пишет Е.В. Старостин, передергивая мою мысль, в "историческом" архиве, и не обязательно такой документ должен пройти экспертизу ценности.

Другой аргумент Е.В. Старостина против моей схемы трансформации документа в исторический источник также не является таковым. Он утверждает, что "историческим источником документ становится не после его описания, когда над ним склонился историк, а с момента своего рождения". Следуя этой логике, получается, что цыпленок (исторический источник) уже "рождается" в яйце (документе), как только его снесла курица, хотя для того, чтобы это произошло, яйцу предстоит перенести немало операций, в том числе и избежать угрозы попасть на сковородку.

Не выдержавшие теоретического анализа постулаты Е.В. Старостина опасны и в практическом отношении. Если любой документ одновременно архивный и исторический источник, нам ничего не остается, как сохранять его вечно, а экспертиза ценности является преступным действием перед памятью человечества и т. д.

Статья Г.И. Королева [19] интересна очень умной и аргументированной критикой "широкого" и "узкого" понимания археографии И.В. Поздеевой и В.А. Черныхом, и потому, что он обнаружил слабое место моих тезисов - характеристику документальной публикации как системы с ограниченным составом документов. Действительно, далеко не всякая публикация обладает таким свойством, например, когда включает цельный исторический источник или представляет собой пофондовую публикацию. Нельзя не согласиться с автором и в том, что очень перспективной теоретической идеей могло бы стать рассмотрение археографии как явления культуры, хотя, как видно из моих тезисов, подход к археографии, вернее к документальной публикации как явлению общественного сознания, не исключает и предложенный Г.И. Королевым более частный аспект [20].

Статья С.М. Каштанова, содержащая "некоторые замечания" на мои тезисы, пронизана тонкой, на этот раз не свойственной ему, не публичной, а скрытой иронией мудрого человека. Он призывает меня, претендующего на роль автора Нового завета археографии, спуститься "из туманных высей философской абстракции на грешную землю".

Конечно, обидно слышать такую рекомендацию в дискуссии, посвященной как раз этой "абстракции". Но все же последуем этому совету и с этих позиций рассмотрим соображение С.М. Каштанова. В своей статье он во многом солидарен с другими оппонентами. Прежде всего, в части трактовки понятия "археографии". Однако, уже знакомый со статьей Королева, и до начала настоящей дискуссии более определенно и здраво высказавшийся о своем понимании "археографии", став председателем Археографической комиссии РАН, Каштанов более осторожен, опасаясь, вероятно, за ревизию профиля возглавляемой им структуры. Поэтому внешне меланхолично, но по-бюрократически предусмотрительно, теперь он констатирует, что "в советской историографии термин "археография" настолько укоренился, что заменить его чем-нибудь другим никто не попытался даже в "постсоветский период", и полагает, что "жесткое ограничение задач "археографии" только вопросами издания источников не будет разделяться всеми учеными". Он же обращает внимание на то, что широкое понимание "археографии" закреплено в различных, в том числе современных, словарях русского языка.

Читатель вправе не признавать за этими рассуждениями каких-либо аргументов, обязательных в научной дискуссии. Дело в том, что оппонент должен был бы разобрать каждое из таких определений "археографии", показав их достоинства в контексте спора со мной. Тогда бы стало ясно, например, что сочувственно процитированное им определение "археографии" из дореволюционной "Русской энциклопедии" или первого издания "Большой советской энциклопедии" ("собирание, описание и издание письменных источников") не только сегодня, но уже в момент подготовки этих справочников выглядело вопиющим анахронизмом, ибо уже в XIX в. ученые-археографы собирали, описывали и издавали не только "письменные" источники. Тогда бы сегодняшние археографы, собирающие, описывающие и издающие, например, аудиовизуальные источники, поняли бы, что им не стоит обижаться на авторов статей об "археографии" в названных энциклопедиях. В случае же если С.М. Каштанов не считает, что эта категория исторических источников, созданная и создаваемая современной человеческой цивилизацией, является объектом или предметом "археографии", то следовало бы доказать, почему.

Почти аналогичную методу доказательства в споре С.М. Каштанов применяет и в критике моего понимания трансформации документа в исторический источник. "Нам кажется, - пишет он, - более убедительным мнение С.О. Шмидта о том, что историческим источником является "все то, откуда черпают сведения о прошлом"". Однако символично, что в цитируемом оппонентом определении все же подразумевается своеобразная "парность" существования исторического источника: исследователь (пользователь) - документ, из которого можно "черпать" информацию этому исследователю. Видимо, понимая слабость этого "аргумента", С.М. Каштанов дополняет его своим соображением, которое следует воспроизвести полностью, чтобы поспорить. "Какие бы стадии своего "бытования", - пишет оппонент, - ни проходил "документ", он на каждой стадии способен, по выражению С.О. Шмидта, "источать информацию", т. е. быть "источником". Если он и теряет при переходе из одной ипостаси в другую какие-либо функции, то только не функцию информации. Текст документа может подвергнуться изменениям и даже погибнуть на любой из четырех стадий. На четвертой стадии, когда "документ", согласно В.П. Козлову, только и превращается в "исторический источник", никаких новых качеств "источника", кроме дополнительных архивных пометок, он не приобретает" [21].

Между тем в моей статье было ясно сказано: одно дело, когда "источающий" информацию документ находится в комплексе других, естественно отложившихся в "деле", и совсем другое - когда этот же документ после стихийной или сознательной экспертизы оказался в совсем ином "деле". И тут уже невозможно полагать, что его "функция информации" осталась прежней. Прежним остался документ с "источающей" информацией. Но исчезли десятки предшествующих или вызванных его созданием документов, исчезло его окружение. Это во-первых.

В мире естественных наук общеизвестным и признанным правилом открытия какого-либо феномена является возможность его проверки, в том числе путем повторения эксперимента, в результате которого этот феномен был обнаружен. В нашем случае только публичность, обще- и равнодоступность документа обеспечивают возможность проверки объективного использования "источаемой" им информации историком или археографом. Игнорирование этого обстоятельства чрезвычайно опасно. Известно, что в мире широко распространен доверительный доступ историков, например, к секретным документам, и их использование посредством цитирования, пересказа, иногда даже без ссылок. Читатель вправе не доверять выводам таких "доверенных историографов". Спрашивается, можно ли считать использованные таким образом документы историческими источниками? В абстрактном смысле, конечно же, они "источили информацию". В приземленном, научно-практическом понимании - это чрезвычайно вредное явление, создающее угрозы фальсификации, субъективной интерпретации или неосознанных ошибок - утраты, говоря словами С.М. Каштанова, "ощущения свободы" информации. Это во-вторых.

Таким образом, хотим мы того или нет, но исторический источник способен "источать информацию" только тогда, когда существует, противостоит субъекту в процессе познавательной деятельности последнего и, безусловно, когда такое противостояние является публичным, проверяемым.

В палитре критических замечаний С.М. Каштанова особое место занимают рассуждения об объекте и предмете археографии. Его не удовлетворяет мое понимание объекта археографии. "Объект", пишет он, это "нечто материальное", а "предмет" - это "задачи, цели, методы исследования или, наконец, реконструкция процесса". И далее продолжает: "Несколько перефразируя В.П. Козлова, можно сказать, что объектом археографии-публикациеведения являются документы различных видов и разновидностей, в том числе и сами документальные публикации, а предмет его составляют история, теория, методика и практика подготовки к печати отдельных документов и документальных сборников..." [22]

В принципе можно было бы обратить внимание на то, что споры об объекте и предмете любой сферы знания, в том числе и археографии, являются схоластическими, поскольку известно, что в общегносеологическом плане противопоставление объекта и предмета является относительным. Можно было бы, руководствуясь логикой С.М. Каштанова, заметить, что документальная публикация - это такой же материальный объект, как и документ, и, значит, по этой логике тоже имеет право считаться объектом археографии, что оппонент в принципе не отрицает. Но я руководствовался иной логикой, призванной подчеркнуть своеобразие той сферы знания и познания, которую понимаю под археографией.

Прежде всего, для нас важно иметь в виду, что с точки зрения археографии природа документальной публикации в первую очередь не материальная, а идеальная. Документальная публикация - продукт интеллектуальной, познавательной, деятельности человека. Она выступает как результат применения субъектом определенных логических операций, призванных на документальной основе помогать осветить или даже реконструировать факт, событие, явление, процесс прошлого. Содержание этих операций определяется тем, какой задумана документальная публикация. С этой точки зрения она может быть объектом исследования только археографии, тогда как предметом исследования - самых разных сфер познания: источниковедения, исторической науки, истории науки и т. д.

Кроме того, документ как и документальная публикация, является материальным объектом. В качестве такового он представляет первостепенный интерес, например, для архивоведения или палеографии. Разумеется, в этом качестве он важен и для других дисциплин, в том числе и для археографии. Но все же для археографии в первую очередь важна его информационная составляющая. Синтез информационных составляющих документов, включенных в документальную публикацию, позволяет дать представление о ней как об объекте, т. е. построить и реализовать модель документальной публикации.

Отдаю себе отчет в спорности моих рассуждений об объекте и предмете археографии, но только не в контексте всего взаимосвязанного друг с другом комплекса предложенных соображений. Допускаю, что вне его существует еще более широкий и разнообразный спектр разноречий, нуждающийся в обобщениях в русле самых разных, но внутренне единых концептуальных подходов.

Теперь о ряде общих соображений, которые возникают от знакомства с критикой моей статьи.

Е.В. Старостин в самом начале своей статьи справедливо заметил: "…чтобы правильно понять автора, необходимо уточнить содержание хотя бы важнейших терминов используемого им понятийного аппарата" [23]. Это абсолютно правильное заключение приобрело бы особую значимость, если бы оппонент действительно "уточнил" терминосистему моих тезисов и, прежде всего, их "содержание", т. е. дефинитивную часть.

Критики моих тезисов в части терминосистемы единогласно не принимают: а) замены общепризнанных терминов, например, "научно-справочный аппарат документальной публикации", "отбор документов для документальной публикации" и т. д., новыми - "фильтрация документов для документальной публикации", "конвой документа в документальной публикации", "сигнальная система документальной публикации"; б) введения новых терминов, например "звенность документа в документом ряду", "принцип преодоления фигуры умолчания в документальной публикации" и др.

Очень хорошо понимаю оппонентов. Старое, оправдавшее свое бытование, привычно и понятно (хотя, как можно было убедиться выше, и "старое вино", оказывается, не отстоялось). Но давайте хотя бы посмотрим на те два "старых" термина, которые так старательно отстаивают мои оппоненты.

И.В. Поздеева с изумлением констатирует: В.П. Козлов и С.М. Каштанов, выходцы из одной историко-археографической школы, пишут о совершенно разных "археографиях" [24]. Разумеется, это не совсем так. Возьмем в руки, к сожалению, оставшуюся без рецензии историков-архивистов, книгу С.М. Каштанова "Актовая археография". В ней, например, третья глава первой части названа ""Критический аппарат" издания: варианты и примечания", a в первой главе второй части той же книги в названии упоминается уже "научный аппарат". "Критический аппарат" С.М. Каштанов отделяет от "Комментариев", включающих "Исторический комментарий", "Источниковедческий комментарий". Впрочем, в первой главе второй части книги в "Научный аппарат" С.М. Каштанов уже включает и "Легенды", и "Описание печатей и водяных знаков бумаги", и "Палеографические примечания", и "Разночтения", и "Комментарии". Спрашивается, разве источниковедческое и историческое предисловия, комментарии не являются "критикой" публикуемого документа, разве они не предостерегают пользователя, не поясняют ему содержание и другие особенности публикуемого документа? И, обращаясь к оппонентам, хочется спросить, руководствуясь их же логикой: почему у них не вызывают возражения термины "критический аппарат" (правда, взятый С.М. Каштановым в кавычки) или "научный аппарат"? Хорошо известно, что "аппарат" в своем изначальном смысле - всего лишь некий механизм, вполне предметный (например, доильный аппарат). В данном же случае "аппарат", да еще "критический" или "научно-справочный", ничуть не лучше, чем "самолет", например "водный".

Признаюсь, меня, когда-то занимавшегося комплектованием архивов и экспертизой ценности документов, всегда изумлял термин "отбор документов для документальной публикации". Термин, в названии, обозначении которого раскрывается его содержание, не может считаться таковым. Это все равно, что вместо термина "экспертиза ценности документов" употребить словосочетание, раскрывающее его содержание: "установление сроков хранения документов, в том числе тех из них, которые подлежат вечному сохранению".

Теперь о другом типе моих терминологических "излишеств". Вводя новые термины, я полагал, что дело не в словах, а в явлениях, процессах и предметах, которые могут ими обозначаться. В этом смысле термины могут быть и иными. В конце концов, термин "очарованный кварк" мог и не существовать в физике, но важно, что он романтично обозначил некое физическое явление в мире микрочастиц. Так и в археографии: важны не термины, важно их содержание - обозначенные ими явления, процессы, предметы. Нет их - нет и терминов. И если читатель согласится с описанными в тезисах явлениями, процессами, предметами, он неизбежно должен будет пожалеть, что язык археографии, ее терминосистема оказались столь бедными, что приходится заимствовать их из других областей человеческого знания. Я полагал, что это удалось сделать более или менее удачно, а время и здравый смысл читателей рассудят.

Но все же считаю важным пояснить и критикам, и читателям, что, предлагая новые термины и понятия, я исходил из нескольких соображений. Во-первых, археография сегодня как сфера знаний (и познания) испытывает мощное воздействие современных информационных технологий (и информатики). Компьютер становится важнейшим средством подготовки документальной публикации - не только техническим, но и собственно "археографическим", когда с его помощью легко реализуется любой принцип воспроизведения текста документа, сравнительно просто решается, к примеру, проблема разрывных и вариационных разностей текста документа. Поэтому вполне естественно включение в терминосистему археографии таких терминов, как "сигнальная система документальной публикации" или "оболочка документальной публикации". Современному образованному человеку, владеющему компьютером и имеющему доступ к Интернету, они понятны и говорят много больше, чем "оглавление", "указатель", "форма документальной публикации".

Во-вторых, если мы признаем за археографией нечто большее, чем простую совокупность прикладных навыков доведения до общественного сознания документа, исторического источника, если, не унижая, не низводя археографию до прикладного знания, мы согласны с тем, что археография - это особая сфера знаний и познания, то неизбежно должны ответить на все вопросы, которые были поставлены мною в начале статьи (и которые оппоненты полностью проигнорировали). Если они ложны, значит мы обманываем себя и общество, рассуждая о ремесле, а не о научной дисциплине. Если эти вопросы хотя бы частично верны, необходим поиск неких значимых явлений и процессов взаимодействия документа и общественного сознания посредством документальной публикации. И если они существуют в состояниях, предложенных мной (или в каких-то иных, оставшихся мне недоступными), их обозначения, терминологическая персонификация и сущность неотвратимы. Например, в океанологии имеются общепринятые понятия "поверхностные и донные отложения", в астрономии - "звезды двойной, тройной систем", в экономике - "трансграничные корпорации", в физике - "масса тела, равновесие", в геологии - "разлом коры" и т. д. Странно, что оппоненты не желают признать за документальной публикацией, включившей документы из архивов разных стран, определение "трансграничной", за публикацией, включившей документы высшего и низшего уровней, но касающиеся одного и того же факта, события, явления, процесса, как базирующейся на поверхностных и донных документальных отложениях и т. д. Есть ли содержательно-познавательная сторона в этих и других понятиях - именно это и должно было интересовать критиков. В конце концов, Д.С. Лихачев, предложивший ныне общепринятый термин "конвой конкретного произведения в рукописной книге", заимствовал его из сферы деятельности (и знаний!), далекой от книговедения и источниковедения. Но именно этим термином он обозначил определенное явление (кстати, на мой взгляд, не совсем точно трактуемое С.М. Каштановым), и это намного важнее, чем его обозначение.

В-третьих. Я бы хотел представить любого из оппонентов моей статьи хотя бы на заседании президиума РАН с докладом, к примеру, на тему "Археография как научная дисциплина", от результатов обсуждения которого зависели бы работа Археографической комиссии или финансирование документальных публикаций в академических институтах. Мне очень хотелось бы видеть, как В.А. Черных объяснял свое "широкое" и "узкое" понимание археографии, Е.В. Старостин доказывал свое видение "документа", "исторического источника", "архивного документа", а С.М. Каштанов - рассуждал об объекте и предмете археографии.

Как чиновник могу представить бесславный результат подобного доклада. Как ученый свое видение "археографии как научной дисциплины" уже высказал. Пусть читатель судит сам, что выбрал бы за основу будущий докладчик по этой теме на заседании президиума РАН, отстаивая право "археографии" на существование и финансирование как сферы самостоятельного познания и знания, а не простого ремесла, например кузнечного, где каждый кузнец демонстрирует свое изделие, не вникая в его физико-химическую сущность.

Последнее. Легко сказать, что мир археографии - это удивительно интересный и увлекательный мир взаимодействия документа и общества. Более сложно его описать. Еще труднее постигнуть закономерности, явления и процессы, которыми он живет, которым подчиняется, которые существуют в нем, сообщаясь с обществом документальными публикациями. Я стремился к его постижению в меру своих знаний и способностей. Пусть вдумчивый и критически настроенный читатель, знакомясь с дискуссией, судит о том, насколько это получилось у меня и оппонентов. То, что мы иногда действуем и мыслим по традиции, - не так уж и плохо. Но наступает момент, когда это становится опасным, причем не столько для нас, сколько для самого знания, носителями и созидателями которого считаем себя. Опасным вовремя не преодоленной консервативностью, а то и просто внезапно обнаруженной отсталостью этого знания, его несоответствием новым реалиям и неспособностью отреагировать на это.


[1] См.: Козлов В.П. Теоретические основы археографии с позиций современности // Отечественные архивы. 2001. № 1. С. 10 - 33.

[2] См.: Черных В.А. Еще раз об объекте и предмете археографии // Там же. № 3. С. 24 - 28; Воробьева Ю.С. Теоретическое осмысление принципов отбора важно, но терминология требует обсуждения // Там же. С. 28 - 29; Литвак Б.Г. Несколько слов о статье В.П. Козлова и откликах на нее // Там же. № 5. С. 32 - 35; Старостин Е.В. Терминологическая интервенция // Там же. С. 35 - 37; Поздеева И.В. Новая концепция эдиционного архивоведения // Там же. 2002. № 1. С. 57 - 62; Королев Г.И. В очередной раз об археографии // Там же. С. 63 - 65; Каштанов С.М. О предмете и объекте археографии. (Некоторые замечания по поводу статьи В.П. Козлова) // Там же. № 3. С. 59 - 63; Нестерович Ю.В. К вопросу о предмете археографии и типологии документальных публикаций // Там же. С. 64 - 65.

[3] Поздеева И.В. Указ. соч. С. 62.

[4] Там же. С. 58 - 59.

[5] Там же. С. 59 - 60; Каштанов С.М. Актовая археография. М., 1998. С. 6.

[6] Каштанов С.М. Актовая археография… С. 6 - 7.

[7] Поздеева И.В. Указ. соч. С. 61.

[8] Там же. С. 57.

[9] Черных В.А. Указ. соч. С. 24 - 25.

[10] Там же. С. 26.

[11] Там же.

[12] Там же.

[13] Литвак Б.Г. Указ. соч.

[14] Там же. С. 33.

[15] Там же. С. 33 - 34.

[16] Старостин Е.В. Указ. соч.

[17] Там же. С. 36.

[18] Подробнее об этом см.: Козлов В.П. Документ в состоянии покоя: архивный, источниковедческий, археографический аспект // Вестник архивиста. 2002. № 4 - 5 (70 - 71). С. 7 - 17.

[19] Королев Г.И. Указ. соч.

[20] Там же. C. 65.

[21] Каштанов С.М. О предмете и объекте археографии… С. 61.

[22] Там же. С. 60 - 61.

[23] Старостин Е.В. Указ. соч. С. 35.

[24] Поздеева И.В. Указ. соч. С. 60.

вверх
 

Федеральное архивное агентство Архивное законодательство Федеральные архивы Региональные архивы Музеи и библиотеки Конференции и семинары Выставки Архивные справочники Центральный фондовый каталог Базы данных Архивные проекты Издания и публикации Рассекречивание Запросы и Услуги Методические пособия Информатизация Дискуссии ВНИИДАД РОИА Архивное образование Ссылки Победа.1941-1945 Архив гостевой книги

© "Архивы России" 2001–2015. Условия использования материалов сайта

Статистика посещаемости портала "Архивы России" 2005–2015

Международный совет архивов Наша Победа. Видеоархив воспоминаний боевых ветеранов ВОВ Сайт 'Вестник архивиста' Рассылка 'Новости сайта "Архивы России"'