АРХИВЫ РОССИИ
новости карта сайта поиск о сайте о сайте
Издания и  публикации
Перечень публикаций

Историко-Архивный институт:
хроника развала и точка бифуркации


В.П. KОЗЛОВ, член-корр. РАН,
руководитель Федеральной архивной службы России


Опубликовано в информационном бюллетене "Вестник архивиста" 2003. № 1 (73). С. 59-95.
НА ГЛАВНУЮ
подписка на новости портала Архивы России
Помощь (FAQ)
Отправить e-mail в службу поддержки портала Архивы России

В конце 2002 г. была опубликована "Концепция развития Историко-архивного института РГГУ", утвержденная на заседании Ученого Совета РГГУ 21 июня 2002 г.

В связи с этим я хотел бы еще раз поговорить о судьбе Историко-архивного института, его месте в системе гуманитарного образования России, в подготовке специалистов по работе с документами, в разработке проблем документоведения и архивоведения.

Разговор будет долгим и нелицеприятным, с высокой степенью откровенности. Для начала попытаемся рассмотреть, куда и как шел Историко-архивный институт, скажем, последние лет тридцать пять и вернемся в середину 60-х годов прошлого столетия.

Автору статьи для этого не нужно особых документов, поскольку именно тогда мне довелось учиться в институте и иметь возможность ощущать существовавшую в нем атмосферу.

Середина 60-х годов оказалась своеобразным "золотым временем" в истории МГИАИ. Тогдашний ректор института, известный исследователь эпохи Петра I Л.А. Никифоров, сумел собрать творческий, сильный и либерально настроенный коллектив преподавателей, в том числе из выпускников МГИАИ. Здесь своими яркими лекциями, спецсеминарами, спецкурсами блистали перед студентами Н.П.Ерошкин (история государственных учреждений), С.О.Шмидт (источниковедение, история России ХVI в.), М.А. Пережогин (история КПСС), И.А.Кудрявцев (общественно-политическая мысль России), Ю.А.Писарев (зарубежная история ХХ в.), М.Н.Черноморский и Е.А.Луцкий (источниковедение истории СССР ХХ в.), В.Е.Чистякова (история России ХVII в.), В.Е. Иллерицкий (историография истории СССР), А.Д. Введенский (исторический материализм), Корелина (диалектический материализм), Ф.А.Коган-Бернштейн (история древнего мира и средневековья), А.А.Зимин (история российского средневековья, источниковедение, вспомогательные исторические дисциплины), Е.И.Каменцева (вспомогательные исторические дисциплины), А.Т. Николаева (история источниковедения) и др. Собственно архивоведческие дисциплины читали Ю.Ф.Кононов (история организации архивного дела в СССР), К.И.Рудельсон (теория архивного дела), Н.А.Орлова (методика архивного дела), Р.А.Окунева (экономика архивного дела), М.С.Селезнев (археография), Л.Г. Сырченко (личные архивы), Г.И.Королев (зарубежная археография), В.И. Вяликов (история организации архивного дела в СССР),Т.В. Батаева и В.М. Хевролина (археография) и др.

На смену им подрастала когорта молодых преподавателей: А.И. Комиссаренко (история России ХVII в.), Т.П. Коржихина (история государственных учреждений СССР в ХХ в.), В.А.Муравьев (историография истории СССР), Е.В.Старостин (история и организация архивного дела за рубежом), К.Б.Гельман-Виноградов (информационные технологии в архивном деле) и др.

Несмотря на идеологизированность и политизированность исторических и архивоведческих курсов с их повсеместной пропиткой марксистской методологией - в большинстве случаев примитивной, иногда интересной и даже изящной - сегодня мне представляется, что тогда подготовка выпускников МГИАИ была очень сбалансированной и продуманной. Помню, когда летом 1966 г. я пришел в поселковую поликлинику за медицинской справкой для поступления в институт, молодой врач, только что окончивший один из московских медицинских вузов, узнав, куда я поступаю, очень точно сформулировал характер образования в те годы в МГИАИ: "Оттуда выходят очень эрудированные люди", - заметил он неожиданно для меня. Разумеется, эрудиция, знания - это всего лишь один из показателей профессионализма, предполагающего и умение мыслить. Но сегодня, когда мы видим совсем другой МГИАИ, я часто вспоминаю эти слова, когда слышу о "новой концепции гуманитарного образования" и яростные разоблачения методологии советского вузовского образования, готовившего якобы "узких специалистов", "специалистов-винтиков", в том числе историков-архивистов.

Действительно, в МГИАИ середины 60-х годов удалось создать интересную творческую атмосферу подготовки историков-архивистов с солидной гуманитарной основой. Во-первых, обеспечивалась широкая общеисторическая подготовка на базе общих и специальных исторических курсов, исключая, может быть, истории американских и африканских стран. Во-вторых, в проблематике курсов были широко представлены специальные, собственно архивоведческие либо тесно соприкасающиеся с ними дисциплины, включая такие экзотические, но очень необходимые для историка и историка-архивиста, как история и организация архивного дела в СССР и за рубежом, история и современное состояние публикации архивных документов в СССР и за рубежом, экономика архивного дела, информационные технологии в архивном деле, личные архивы, ведомственные архивы, рукописные отделы библиотек и музеев, историческая библиография, древнерусский язык. В-третьих, благодаря хорошо организованной практике в архивах, делопроизводственных структурах организаций, студенты уже с первого курса проникались уважением к документу и как регулятору общественных процессов времени его создания, и как историческому источнику, подлежащему анализу с помощью особых приемов его познавания. Именно это уважение к документу и умение работать с ним отличало выпускников МГИАИ в те годы от выпускников любого гуманитарного вуза страны. В-четвертых, благодаря наличию и реальной работе системы научных студенческих кружков, прежде всего источниковедения истории СССР, по истории древнего мира и средних веков, истории СССР, большому числу спецкурсов и спецсеминаров, создавалась атмосфера для самостоятельного выбора по интересам специализации и самореализации этих интересов в виде дипломных, курсовых работ, докладов и даже публикаций статей. Ведущую роль в создании условий для такой самореализации к тому времени уже десятилетия занимал кружок источниковедения истории СССР во главе с С.О.Шмидтом, в то время объединявший большую часть талантливых студентов института.

Разумеется, ни в коем случае не стоит идеализировать реальную ситуацию в МГИАИ середины 60-х годов. Существовало скрытое противоречие между историческим и архивоведческим блоками преподавателей. Преподаватели исторических дисциплин были ярче преподавателей архивоведческих и документоведческих дисциплин, и поэтому нередко способные студенты предпочитали историческую специализацию, которая к тому же сама по себе выглядела более привлекательно. В содержательном отношении в преподавании архивоведческих дисциплин имел место элемент параллелизма. Конечно, это характерно для любой сферы знаний, поделенной на сегменты, но в данном случае это отражало то обстоятельство, что объект и предмет соответствующих дисциплин еще не были осмыслены в полной мере. Фактически этот блок дисциплин не содержал правовой составляющей - представления об отечественном и зарубежном архивно-информационном праве, уже существовавшем в то время как в нашей стране, так и за рубежом. Наконец, всепроникающее давление моноидеологии серьезно тормозило процесс преподавания и научных исследований, которые были традиционно присущи институту, прежде всего в области источниковедения, историографии, археографии, вспомогательных исторических дисциплин, документоведения.

Именно с идеологическим фактором связан первый переломный момент в истории МГИАИ последних десятилетий. Ученый Л.А. Никифоров, либеральный и добрый ректор института, вряд ли мог устраивать ЦК КПСС в послехрущевское время преодоления "волюнтаризма". "Обновление социализма", под знаком которого прошла первая половина 1968 г. в Чехословакии и за которым внимательно следила советская общественность, вызвало хорошо всем известную реакцию. Одной из ее составляющих стало "закручивание гаек" в идеологии.

МГИАИ почувствовал это едва ли не первым среди вузов страны, поскольку в числе протестантов против ввода войск в Чехословакию, на площади Маяковского в Москве оказались и студенты института. Никифоров был обречен. Уже вскоре после начала 1968 учебного года, в институт был назначен новый ректор - теперь уже бывший заведующий кафедрой марксизма-ленинизма Московского государственного энергетического института профессор С.И. Мурашов.

Новый ректор МГИАИ взялся за дело круто. Дочь диссидента Якира, учившаяся в МГИАИ курсом старше меня и поддержавшая оценки событий в Чехословакии своего отца на комсомольском собрании группы, вскоре была исключена из комсомола, а затем вынуждена была покинуть и институт. Непродолжительная схватка за партийное бюро, составлявшее какое-то время оппозицию новому ректору, в тех условиях не могла не закончиться его победой. А дальше началось то, что повторится спустя пару десятилетий: преподаватели начали покидать институт - кто добровольно, кто под давлением ловко подстроенных обстоятельств. Вскоре ушли многие из тех, кто определял лицо МГИАИ: Е.В. Чистякова, Т.В. Батаева, М.А. Пережогин, К.И. Рудельсон и др. Иные затаились, не принимая перемен, но и боясь им открыто воспрепятствовать.

Накануне нового 1971/1972 учебного года профессором истории КПСС А.А. Абрамовым вместе с рядом уже покинувших стены института преподавателей (Л.И. Арапова, Т.В.Батаева, В.И.Кострикин, М.А. Пережогин, И.Ф.Угаров, Е.И.Чистяков, И.А.Кудрявцев, Ю.Я.Рыбаков) была предпринята попытка атаковать политику Мурашова через Комитет партийного контроля при ЦК КПСС. В своем обращении авторы информировали Комитет о целой группе фактов: за время руководства Мурашовым МГИАИ институт покинули более 50 преподавателей, их место активно замещается непрофессиональными ставленниками Мурашова (А.П.Курантов, С.И. Копьев, С.П.Люшин, Л.В.Шириков, Д.И. Надточеев, П.Ф. Карташов и др.), которые активно приступили к ревизии постановления партии "О культе личности и его последствиях". "За 54 года пребывания в партии, - писал Абрамов, - я не встретил человека с таким комплексом отрицательных черт, как у Мурашова".

Разумеется, старый партиец был прав в оценке личности Мурашова, но глубоко заблуждался в том, что его письмо будет услышано, в условиях, когда Мурашов уже олицетворял произошедший и постепенно закреплявшийся курс на ревизию политической линии Хрущева в отношении Сталина. Но письмо было написано, и КПК формально был вынужден провести по нему расследование, затребовав письменные объяснения от руководства института и проведя устный опрос среди его действующих и ушедших преподавателей. Объяснение заведующего кафедрой марксизма-ленинизма Д.И. Надточеева выносило приговор одному из самых ярких преподавателей МГИАИ - А.И.Вербину. "Его уход, - писал Надточеев, - абсолютно необходим, поскольку он занимался "очернительством" советской истории". Программный характер носило объяснение Ширикова. К 1968 г., писал он, МГИАИ "разложили и развалили", поэтому "ректорат в соответствии с указаниями партийных органов принял меры к оздоровлению политической обстановки, чтобы не допустить выпуска таких "специалистов", как Гинзбург, Голонсков, Якир, Петровский и другие бывшие студенты, выступавшие против политики партии".

Это был в тех условиях неотразимый аргумент, который разом перевесил устные отзывы "о стиле и методах работы" Мурашова. Хотя они заслуживают того, чтобы некоторые из них привести здесь. Р.Н.Иванов, заместитель декана факультета государственного делопроизводства, сообщал: "Стиль работы ректора таков: если ты не со мной, то ты против меня". Преподаватель кафедры марксизма-ленинизма Е.И.Берзин отмечал: "В основу подбора и расстановки кадров С.И.Мурашов положил принцип личных связей, приятельских отношений, степень готовности к угодничеству и подхалимству... Руководство института в целом нетерпимо относится к критике". Заведующая кафедрой новой и новейшей истории М.Т.Панченкова констатировала: "Руководство с радостью отчислило многих нужных работников. Они не хотели молчать". И, наконец, как выстрел, как прозрение признание преподавателя Т.В.Батаевой: "Новое руководство смяло классическую профессию историка-архивиста, происходит изничтожение того, что было".

Заключительная справка КПК по проверке письма Абрамова была лаконична и политически точно ориентирована. Она признавала, что Мурашов и его окружение "не приняли необходимых мер" к закреплению преподавательского состава МГИАИ. Но зато в ней констатировалось, что новым руководством были предприняты меры по устранению "серьезных недостатков в организации идейно-воспитательной и учебной работы", в изменении социального состава студентов, в результате чего среди них представительство рабочих, колхозников и членов их семей с 17% в 1967 г. увеличилось до более чем 50%. КПК на своем заседании принял решение "ограничиться рассмотрением" этой записки.

Так была подведена первая черта под разгромом профессорско-преподавательского состава уникального вуза и заложена основа его будущих больших и маленьких трагедий и катастроф. Ректору МГИАИ был дан фактически карт-бланш и на подбор студентов, и на выбор из них будущей смены преподавателей.

В тот мрачный мурашовский период истории МГИАИ первоначально основной удар пришелся по собственно историческим кафедрам института. Ущерб архивоведческим и документоведческим дисциплинам оказался меньшим, хотя и на них была наброшена едва ли не железная узда. Как это ни покажется странным, но позитивную роль в этом мог сыграть заведующий кафедрой археографии М.С.Селезнев, ставший очень скоро проректором МГИАИ. Будучи прямолинейным большевиком-сталинистом, он активно искал "крамолу" в советском архивоведении и прежде всего в теоретических изысканиях, которые начал вести тогда созданный в 1966 г. ВНИИ документоведения и архивного дела. Но как государственник и знаток архивного дела и делопроизводства он понимал значение архивного образования и, в рамках своего мировоззрения, разоблачая "крамолу", уважал и патронировал архивоведческие и документоведческие дисциплины, стремясь и к сохранению преподававших их людей.

Однако только в рамках своего понимания того дела, которому эти люди должны были обучать студентов. Именно по этой причине им же закладывался фундамент будущего, второго коренного перелома в судьбе МГИАИ последних десятилетий. Он был связан с политикой в отношении неизбежной всегда смены профессорско-преподавательского состава института. Идеологическая выдержанность, не просто лояльность, а преданность институтскому начальству стали основными критериями отбора тех, кто должен был сменить стареющие кадры профессорско-преподавательского состава МГИАИ. В их число отбирали не тех, кто демонстрировал своеобычность мышления, широту знаний - черты, всегда тяжелые для руководителя, но оправдывающиеся со временем результатом для дела. И даже не середняков-отличников. В кузнице архивных и делопроизводственных кадров ковались серенькие зайчики - еще не беляки, но уже и не русаки, но именно в силу своей особой окраски освоившие особые законы выживания на ступеньках эволюции, никогда не предназначавшихся для них.

"Мурашовщина" в отношении исторических кафедр и "селезневщина" в отношении архивоведческих и документоведческих кафедр института принесли свои плоды. В 70-е годы институт стремительно утрачивал не только свою индивидуальность как уникальный гуманитарный вуз, но и профессиональное историко-архивное лицо. Обшарпанные коридоры и аудитории лишь подчеркивали серость атмосферы и убогость мыслей, царивших здесь. Известные деятели советского архивного дела Максаков и Маяковский, Покровский и Митяев, при всей их большевистской зашоренности в действиях и размышлениях об архивном деле, казались глыбами в сравнении с теми, кто определял в те годы лицо института.

Мурашов более чем с лихвой не только оправдал, но и превзошел данную ему поддержку. В 1976 г. в КПК поступило полуанонимное (с неразборчивой подписью) письмо, содержавшее намек на то, что за ним скрывается целый отряд недовольных.

В нем автор писал: "За шестилетний период работы Мурашова С.И. ректором Московского историко-архивного института... в институте создана обстановка, для которой близко определение - социальное зло". Его портреты, сообщал аноним, заполнили стены института, студенты-активисты за верную службу ректору награждаются аспирантурой. Не менее трети преданных сотрудников устраивают своих детей на учебу в институт, "являясь сугубо историческим вузом, МГИАИ почему-то в области НИР стремится специализироваться по инженерной тематике, например тема "Прогнозирование параметров землеройных машин"" и т.д.

На этот раз почему-то аппарат КПК сработал совсем иначе. Многостраничная справка по проверке анонимного письма содержала убийственные факты, а главное не менее серьезные выводы. Оказывается, в институте создана атмосфера "вседозволенности и бесконтрольности", "протекционизма и угодничества", студенты "вместо взаимосвязанного комплекса специальных знаний... получают лишь разобщенные сведения, нередко чисто познавательного характера", отсутствует "углубленная специальная подготовка", налицо всевозможные приписки, низкий профессиональный уровень преподавания и т.п.

Раздавленные этими формулировками ректор и два его заместителя - Селезнев и Люшин, блудя словами, в общем признали их справедливость. Однако это спасло их от возмездия лишь частично. Выводы контролера КПК в своей записке были суровы: "руководители института... не обеспечили выполнения постановления ЦК КПСС и СМ СССР "О мерах по дальнейшему совершенствованию высшего образования в стране", допустили "серьезные недостатки в организации и проведении учебного процесса и научных исследований, грубые нарушения правил приема, существенные упущения в работе аспирантуры, не соблюдали партийные принципы работы с кадрами", занимались очковтирательством и "потеряли партийную скромность"".

Этот приговор почти немедленно в июле того же 1976 г. был облечен в политическую оболочку: для Мурашова в виде строгого выговора с занесением в учетную карточку, для Люшина - просто выговором с занесением в учетную карточку. А дальше он уже был материализован освобождением от занимаемых должностей Мурашова, затем Селезнева и Люшина и назначением 3 января 1977 г. новым ректором МГИАИ С.М.Красавченко.

Справедливость восторжествовала. Восторжествовала слишком поздно и очень дорогой ценой - ценой утраты целых школ и направлений, нигде, ни в одном гуманитарном институте не существовавшей особой атмосферы познания прошлого и регулирования настоящего на основе документа. Удар был нанесен слишком сильный и подлый. Но он был пока не смертельный, тем более, что новый ректор явно не чурался в меру своих возможностей восстановить былой уникальный профиль института.

Будучи убежденным коммунистом и энергичным человеком он сгладил идеологическую нетерпимость, царившую в МГИАИ при Мурашове, хотя и не создал атмосферы творческого отношения к делу. Побаиваясь его, все тем не менее были довольны.

Новый этап в судьбе МГИАИ оказался связан с Ю.Н.Афанасьевым, историком, ставшим популярным после своей статьи в журнале "Коммунист" о состоянии советской исторической науки. Яркая личность этого человека заставила засверкать МГИАИ огнями либерального гуманитарного центра. Благодаря статьям и выступлениям Афанасьева, циклу публичных лекций по истории России и СССР в ХХ столетии, которые собирали сотни людей в самой большой аудитории института, МГИАИ без какого-либо преувеличения приобрел всемирную известность.

Институт стремительно политизировался в духе тогдашних радикальных демократических идей, пропагандировавшихся его ректором. Впрочем на качестве преподавания и уровне научных исследований его сотрудников это никак не отражалось - и то и другое оставалось без изменений. Пожалуй, в профессиональном отношении наиболее заметным событием стала разработка под эгидой МГИАИ альтернативного подготовленному Главархивом СССР закона об архивах и архивном деле в СССР.

Создание на базе МГИАИ Российского государственного гуманитарного университета (РГГУ) как альтернативного существующим гуманитарным вузам центра подготовки гуманитариев стало знаковым позитивным фактором. Заскорузлость методологии прежнего гуманитарного знания, его идеологическая нетерпимость и зашоренность требовали обновления, и возникновение нового вуза во главе с прогрессивно мыслящим историком казалось вполне оправданной альтернативой старой гуманитарной школе.

К превращению МГИАИ в обычное, хотя и в ранге института, структурное подразделение нового университета, общественность страны отнеслась равнодушно. Занятый лечением собственных болячек, Росархив также оказался в стороне от какого-либо воздействия на судьбу института, приняв изменение его статуса как естественное развитие событий.

В марте 1992 г. возникла идея проведения совместного заседания коллегии Росархива и Ученого совета РГГУ. Она начала реализовываться очень быстро и фундаментально. Были сформированы совместные рабочие группы по его подготовке из представителей Росархива и РГГУ по нескольким направлениям: разработка проекта договора о сотрудничестве между двумя организациями, научное сотрудничество, международное сотрудничество, организация учебного процесса в РГГУ. Под председательством моим и Н.И.Басовской, ставшей к тому времени проректором университета, было проведено не менее четырех заседаний этих групп. Тогда же был подготовлен текст совместного решения коллегии Росархива и Ученого совета РГГУ, впоследствии принятый в качестве официального документа без принципиальных изменений.

В своем докладе на совместном заседании Афанасьев "с большим удовлетворением" отметил, что "многие из тех проблем, которыми живут в Роскомархиве, созвучны тем, которые переживаем мы в РГГУ". Констатировав, что архивы России, как и все российское общество, испытывают сейчас "ощущение движения от радужных надежд к большим разочарованиям", докладчик далее продолжил: "Я уже сказал вначале, что характер (архивного) ведомства не мог не наложить отпечаток на историко-архивный институт. К сожалению, стремление подмять этот институт, руководить им, направлять его, сказалось в том, что институт превращался в сугубо ведомственный и страдал замкнутостью, изолированностью, оторванностью от многих магистральных направлений развития гуманитарного и исторического знания". Впрочем, по мнению Афанасьева, новая жизнь, которая обеспечена теперь ИАИ в стенах РГГУ, создает "хорошее настроение относительно того, чтобы готовить кадры самой высокой квалификации для архивов России".

Выступление нового директора теперь уже Историко-архивного института Е.В.Старостина было фактически целиком посвящено характеристике ситуации в возглавляемом им подразделении РГГУ. Суть его сводилась к тому, что институт имел и сохранил богатые традиции подготовки кадров историков-архивистов, всегда сопротивлялся ведомственному диктату. В заключение новый директор института попытался обрисовать перспективы его развития. "Я хотел бы, - сказал он, - информировать чрезвычайно кратко о том, что все-таки Историко-архивный институт сейчас развивается, мы только что создали специализацию по экономическим и аудиовизуальным архивам, она начнет функционировать с нового года. Лаборатория по устной истории также будет работать в рамках Историко-архивного института. Только что реально была утверждена программа и положение об "Архивной школе", и мы имеем учреждение, гораздо лучше обеспечивающее подготовку, переквалификацию сотрудников-архивистов, т.е. институт развивается. И я полагаю, что в будущем, безусловно, должен быть создан факультет экономических архивов, а может быть даже и факультет аудиовизуальных архивов. Пока на этом, я думаю, следует на какое-то время остановиться, чтобы заняться вопросом, который для нас чрезвычайно важен - качественное преподавание дисциплин".

Выступление будущего преемника Старостина на посту директора ИАИ, тогдашнего декана факультета историко-архивоведения А.Б.Безбородова было несколько неожиданным. "Историко-архивное образование, - заявил он, - переживает сегодня нелегкие времена. Далеко не самые лучшие. Я не буду употреблять сильных или сильнейших выражений, но мне кажется, что не надо это особенно доказывать сегодня". Для исправления положения Безбородов выделил, по его словам, одну из "отправных точек", связывая ее с "гуманитаризацией архивного образования" на основе "новой концепции гуманитарного образования", которая, по его словам, должна включать "применительно к историко-архивному образованию изучение истории и современности, культуры и личности, экономических наук и бизнеса, прав человека и других проблем" с параллельным введением спецкурсов "по основным принципам создания систем управления, научно-справочного аппарата в центральных государственных архивах", "работе архивов в новых экономических условиях", "современным архивным технологиям".

Выступление С.О.Шмидта оказалось полемичным в отношении некоторых положений доклада Афанасьева. Архивное ведомство, по его словам, создавалось первоначально не как "охранительное", а как "охраняющее", сам Историко-архивный институт, исключая мурашовский период его истории, не был изолирован от исторической науки. (Много позже, в 2000 г., Афанасьев согласится с С.О.Шмидтом и даже пойдет еще дальше в своей позитивной оценке роли МГИАИ в прошлом. По его словам, "институт был уникальным по своему опыту организации исследовательской и научной работы на основе углубленного изучения реально существующих исторических источников.., сохранил традиции тесного взаимодействия с "вузовской" и "академической" гуманитарной науками.., объединял уникальных специалистов в области историографии и источниковедения, теории информации, истории и теории культуры, что создавало необходимую питательную среду для "выращивания" подлинного гуманитарного знания".)

Применительно к теме настоящей статьи важно отметить несколько обстоятельств, связанных с совместным заседанием. Во-первых, за многие годы впервые состоялся откровенный разговор архивистов и преподавателей Историко-архивного института по широкому кругу общих для них проблем. Во-вторых, был одобрен текст подписанного вскоре договора о сотрудничестве между Росархивом и РГГУ, предусматривавший, в числе прочего, создание экспертно-консультативного совета по архивному делу как связующего звена между архивами и научной общественностью. В-третьих, были обозначены контуры некоторых изменений в системе архивного образования за счет модернизации структуры института и традиционных архивоведческих курсов.

Это был скромный, но безусловно позитивный результат, давший надежду на более тесное сотрудничество Росархива и РГГУ в лице, прежде всего, Историко-архивного института.

Наиболее впечатляющим из них по результатам стал проект, связанный с описанием документов по истории еврейского народа - своего рода путеводитель по архивам, библиотекам и музеям России. Обеспеченный финансовой поддержкой различных еврейских организаций, хорошо проработанный в методическом отношении, этот проект теперь расширен на другие страны СНГ и не без сложностей реализуется на базе созданного в Историко-архивном институте, прежде всего под него, Учебно-научного центра архивных исследований.

Совместное заседание коллегии Росархива и Ученого совета РГГУ дало определенный импульс размышлениям о дальнейшем развитии Историко-архивного института. В конце 1992 г. институт подготовил и провел специальное совещание на тему "Архивное образование: перспективы развития". Росархив принял в нем участие, тем более, что высказанные на нем идеи носили вполне конструктивный характер.

Согласно выработанной на этом совещании концепции специальность "историко-архивоведение", начиная с 1993 года, должна быть представлена базовыми дисциплинами (история мировых цивилизаций, отечественная история, источниковедение), специальными дисциплинами (история и организация делопроизводства, вспомогательные исторические дисциплины, историческая библиография, история государственных учреждений, археография, ведомственные архивы, государственные архивы, зарубежные архивы, история исторической науки, научно-технические архивы, методология истории, теория исторической науки, архивы на нетрадиционных носителях, древние языки), образовательными дисциплинами (философия, сравнительная история мировых религий, экономика, история науки, информационные основы работы историка-архивиста, иностранный язык, право) и дисциплинами по выбору (история стран Азии и Африки, техническое оснащение архивов, кинофотофоноархивы, социология, логика, политология, история экономических учений, история государства и права, историческая антропология, историческая география, историческая психология, история отечественной культуры, зарубежная историография).

Можно было, конечно, спорить с таким распределением дисциплин. Например, в базовые не попала такая дисциплина, как история государственных учреждений, без знания которой просто невозможна архивная работа, в дисциплинах по выбору почему-то оказались кинофотофоноархивы, тогда как все остальные архивы, включающие документы на разных носителях, были включены в специальные дисциплины и т.д. Однако важно отметить, что такой набор дисциплин отвечал главному, о чем говорилось в специальных рекомендациях совещания: "ИАИ мыслится как центр подготовки историков-архивистов-практиков и историков-архивистов-исследователей" и нацеленности на сохранение сложившейся "в предшествующие годы неразрывной связи исторических и архивоведческих дисциплин, которая позволяет ИАИ иметь собственное лицо, выделяет его из числа многочисленных исторических факультетов вузов страны", "сделать ставку на развитие тех кафедр и дисциплин, которые не имеют аналога в высшей школе России или занимают ведущие позиции в исторической науке".

Казалось бы, что дальше в дискуссиях и спорах следовало лишь отшлифовать, уточнить набор и распределение дисциплин ИАИ с учетом главного концептуального настроя на сохранение уникальности вуза. Однако в "Общей пояснительной записке" о развитии ИАИ "одной из основ" такого развития провозглашалась высказанная А.Б.Безбородовым на совместном заседании коллегии Росархива и Ученого совета РГГУ идея "последовательной реализации принципов современного гуманитарного образования". Поэтому не случайно цитированные выше документы сопровождались двумя другими: "Об открытии специальности "Политология" в Российском государственном гуманитарном университете" и "Об открытии исторического отделения в Историко-архивном институте РГГУ". Читатель, разумеется, почувствует разницу в формулировках двух вопросов, имеющих на самом деле единый корень. Авторы концепции понимали, что открытие "исторического отделения" будет выглядеть внешне вполне естественно для ИАИ, поэтому оно и открывалось в "Историко-архивном институте РГГУ". Но пока они еще смущались откровенно заявлять об открытии отделения политологии в том же институте, потому-то оно и открывалось в "Российском государственном гуманитарном университете". Впрочем это смущение касалось лишь формулировок вопросов: приложенная к концепции структура ИАИ не оставляла сомнений в том, что отделение политологии будет именно в нем.

Открытие двух новых отделений в ИАИ - истории и политологии - стало первым официальным шагом в дальнейшей утрате институтом своей самобытности. И на этот раз Росархив не отреагировал на ситуацию, не забил публично тревогу, оставаясь безучастным сторонним наблюдателем.

В 1997 г. внешне неожиданно из преподавателей ИАИ и других подразделений РГГУ была создана комиссия по проверке работы института. Заключение комиссии в виде специальной "справки" охарактеризовало его современное положение и возможные пути будущего развития. На этом любопытном документе стоит остановиться особо и более подробно. Прежде всего бросается в глаза, что комиссия, призванная рассмотреть ситуацию в ИАИ в целом, все свое внимание сосредоточила на положении с подготовкой кадров по специальности "историко-архивоведение". И это было в высшей степени знаменательно. С одной стороны, в этом отразилась реальность тревожного ухудшения преподавания этой специальности в институте. С другой стороны, вольно или невольно такой подход лишний раз подчеркивал всю искусственность существования в стенах института теперь уже факультета истории, политологии и права - в умах членов комиссии этот факультет никак не ассоциировался с одним из старейших вузов страны.

Комиссия признала, что "предложения и дискуссии по поводу концепции развития ИАИ так и остались незавершенными", в результате чего "мы приходим к тому же комплексу вопросов, без решения которых трудно найти путь для оптимального преодоления накапливающихся проблем, не сбиться на частности, не утратить перспективу". Эти вопросы, по мнению комиссии, выглядели следующим образом:

  1. "Каковы идеи, вокруг которых должен объединиться Институт как единое целое.

  2. Каковы фундаментальные принципы историко-архивоведения как особой отрасли гуманитарного знания.

  3. Каковы важнейшие структурные элементы модели специалиста в области историко-архивоведения.

  4. Каковы пределы (интеллектуальные границы) историко-архивоведения; возможно ли на его основе эффективное решение задач подготовки специалистов для архивов.

  5. Какой должна быть оптимальная структура ИАИ для реализации современной концепции развития института".

Комиссия констатировала удручающую разобщенность кафедральных подразделений института: "кафедральные структуры чаще всего действуют локально, редкими исключениями оказываются совместные исследовательские проекты и методические разработки. Подобное явление приобрело настолько устойчивый характер, что исключениями оказываются совместные обсуждения программ курсов... Результатом этого стало отсутствие единой программы по отечественной истории, несогласованность ряда аспектов между программами курсов теории и методики архивоведения и истории и организации архивного дела, источниковедения и архивоведения и т.д.".

Предложения комиссии по "развитию ИАИ в составе Университета" сводились к следующему:

  1. Необходима разработка современной концепции специальности историко-архивоведения с учетом современных тенденций развития гуманитарного знания и общих перспектив роста Университета. Необходимым компонентом данной работы должно стать создание модели специалиста - выпускника ИАИ РГГУ...

  2. В рамках образовательной программы по историко-архивоведению требуется реструктурирование учебных курсов и дисциплин с учетом современного состояния и ведущих тенденций развития гуманитарного знания.

    Необходимо тщательное согласование программ архивных дисциплин как между собой, так и с блоками исторических и общегуманитарных дисциплин. В неменьшей степени это требование должно быть распространено и на исторические кафедры.

  3. Чрезвычайно важно активизировать деятельность лаборатории ИАИ, добиваясь реализации собственных решений Историко-архивного института и усиливая в ее рамках виды работ, ориентированных на язык и методы современного архивоведения.

  4. В условиях определенного сокращения контингента студентов и преподавателей важно избежать потери действительно уникальных курсов, составляющих интеллектуальное богатство РГГУ.

  5. Требуется концептуально осмысленная программа развития специализаций в ИАИ, их корректировка с целью приведения в соответствие с университетскими образовательными принципами.

  6. Практической задачей коллектива ИАИ должна стать корректировка образовательных программ с целью подготовки специалистов для нового типа негосударственных архивов...".

Гора родила мышь. Эта мышь представляла собой рекомендации разработать современную модель историко-архивного образования - вполне необходимую и естественную для новых условий, в которых оказалась страна, подготовки специалистов для негосударственных архивов, сохранения "уникальных курсов" ИАИ, по активизации работы архивной лаборатории института. Но даже и такой махонькой мышке были старательно расставлены капканы в виде "университетских образовательных принципов", требования учета "Современных тенденций развития гуманитарного знания".

Говорят, что нет пророка в своем отечестве. Возможно, что это и так. Но думающие есть в каждой стране, и Россия в этом случае, к счастью, не является исключением. Было совершенно неожиданным, что к заседанию ученого совета ИАИ, на котором заслушивались результаты работы комиссии, в качестве официального документа была распространена записка "О специальности "историк-архивист" и развитии Историко-архивного института".

Автором этой записки был заведующий кафедрой источниковедения и вспомогательных исторических дисциплин В.А.Муравьев, который смог в своем прозрении понимания ситуации в ИАИ предложить стройную концепцию развития ИАИ. С его любезного согласия приведу почти полностью этот любопытный и подкупающий своей искренностью и заинтересованностью документ.

"Ситуация со специальностью "историк-архивист" и положение Историко-архивного института в настоящее время, с моей точки зрения, могут быть охарактеризованы следующим образом:

  1. Несмотря на несомненный подъем отдельных - и очень немногих - кафедр (они поднимаются главным образом за счет более широкой, чем с ИАИ, работы с другими факультетами, отделениями, направлениями), идет упадок и престижа специальности "историк-архивист", и подготовки по этой специальности, и кризис ряда кафедр ИАИ. Опустился почти до предела былой престиж института, падает интерес студентов к факультету архивного дела и к возможной будущей работе, общий уровень студентов становится ниже, чем на других исторических факультетах и отделениях.

  2. Конечно, и ранее у наиболее сильных студентов бывшего МГИАИ не было особой тяги к рядовой работе в архивах - стремились в науку, в государственную службу и партийную работу, на телевидение, радио, в прессу, в сферу культуры. Нынешнее бедственное положение архивов тем более не располагает к стремлению работать в них. Однако ранее знали цену образованию в МГИАИ, как и то, что к указанным выше престижным областям придется прорываться вопреки распределению, полагаясь в числе других факторов (собственные способности, связи, удача, etc.) и на престижное образование. Ныне распределения не существует - но и прежнего престижного образования тоже. В ИАИ как будто забыли или не видят, что за последнее время появились десятки способов получить гуманитарное (в т.ч. историческое) образование более легкими путями (частная, акционерная и т.п. высшая школа); что в огромной степени выросла конкурентоспособность юридического и экономического образования; что в самом РГГУ выросли и будут расти далее мощные конкурентные структуры. Определенная доля падения - "не рост", когда другие растут.

  3. Изначально ориентированный как институт на подготовку кадров для государственных архивов.., ИАИ и его факультет архивного дела не просто утратил с прекращением распределения кадровую связь или, по крайней мере, декларированную кадровую цель - он утратил ориентацию. Неверно, совершенно вульгарно понимать приоритет образовательной функции высшей школы перед профессиональной подготовкой как анархическое освобождение от связей и обязательств перед определенными отраслями и науки, и практической деятельности - иначе, отчего же бы тогда не печь в кулинарном техникуме астрономов или в гуманитарном университете энергетиков? Но ИАИ утрачивал ничего не приобретая взамен. Практически абсолютно разорваны связи с Государственной архивной службой (начало процесса - но по иным причинам - уходит в давние времена), государственными архивами, библиотеками и музеями, ВНИИДАД и рядом других организаций, с которыми постоянно сотрудничал ранее МГИАИ и которые так или иначе давали смысл его существованию, как и он "подпитывал" их кадрами и разработками. Постоянно же упоминаемая ориентация на архивы нового типа (по формам собственности, и по носителям и технологии) так и не состоялась, исключая некоторые эксперименты с "Народным архивом" и мужественную попытку В.М.Магидова прорвать ситуацию в сфере технотронного документа. Иного и не искали даже тогда, когда рядом формировались со своими целями и смыслом историко-филологический факультет, факультет музеологии, факультет истории, политологии и права, - и не задавались вопросом - зачем они существуют.

  4. ИАИ не имеет живой лабораторно-экспериментальной базы, которая придавала бы смысл его существованию и как носителя фундаментальной науки, и как вуза в вузе, имеющего свое направление. Ранее это так или иначе компенсировалось связью с государственными архивами, рукописными отделами, академической и отраслевой наукой. Сегодня существует лишь некая - как у чеховского капитана, объясняющего барышне, - дыра, вокруг которой собираются на старый манер лить пушку. Крупной ошибкой - с точки зрения интересов института - было формирование "Народного архива" за пределами и вне выраженной связи с институтом; все придется начинать сначала. Технологически - несмотря на наличие нескольких, не связанных между собой и не имеющих выходов в Internet и др. компьютеров - институт пребывает в ХIХ веке. Эта ситуация наиболее сильно бьет по архивоведческим специальным кафедрам, но и кафедры общие и специально-исторические достаточно ощущают ее болезненность.

  5. В этих условиях кафедры, представляющие фундаментальные отрасли исторических наук, связанные с архивоведением, естественно переносят значительную, а возможно и большую часть своих усилий туда, где, по крайней мере, есть обещания роста, продолжая тем самым дальнейшее обескровливание традиционной историко-архивоведческой подготовки, или также несут в себе общий кризис (усиливаемый конъюнктурными и субъективными моментами). На смену старому противоречию - будут ли доминировать в историко-архивоведческой подготовке первая или вторая ее части - приходит значительное ослабление связей исторических и архивоведческих кафедр, отчуждение, утрата общей цели и общего смысла. Старые методы поддержания баланса исчезли - разваливаются качели.

  6. Определенным прорывом - и одновременно доказательством общего кризиса историко-архивоведческой подготовки - стали специализации. Хоть частично освобожденные от информационно-дисциплинарного "шума", обогащенные рядом новых и действительно нужных дисциплин, они особенно показательны для выявления общей отсталости, несовременности, непригодности базового учебного плана специальности "историк-архивист".

  7. Учебный план ФАД со всеми его инновациями и проч. в сопоставлении и с требованиями времени, и с учебными планами прошлого оказался значительно хуже. Он утратил смысл и гармонию. Нет ответа на главный вопрос: кому и зачем мы даем высшее образование с этикеткой "историко-архивоведение". Полный - и еще хуже, чем раньше, - дисбаланс во временах и эпохах изучения, в дисциплинах, их последовательности. План ориентирован на "крепостническое" обучение, а поддержать крепостничество нет ни прав, ни сил. Да и стыдно на него ориентироваться. план обильно "нафарширован" убогими обрезками серьезных курсов: чудовищно мала эклектичность образования в пределах специальности. В плане отражены, главным образом, с одной стороны, стремление "впихнуть" в студента все на свете, ни в чем не доверяя ему (и все под ту же песню "о развитии самостоятельной работы студента"), с другой стороны, амбиции и страхи кафедр, с третьей стороны - такие же крепостнические требования "госстандарта", состряпанные нашими же руками. Ранее пожимали плечами - что, мол, сделаешь, история КПСС, научный коммунизм, физкультура, четыре курса подготовки медсестер с некоторыми историко-архивоведческими познаниями... Теперь точно так же пожимают плечами и с тем же выражением - и то, и се, и пятое, и двадцатое, и сороковое - все это госстандарт и ничего не ужмешь, кроме собственных дисциплин... Учебный план по-прежнему никто и не подумал оценить с точки зрения не то что его удобства, эргономичности для студента - с элементарной точки зрения его выполнимости. Все то, о чем талдычили на всякого рода сходках конца 80-х - начала 90-х гг. в учебном плане сделано с точностью "до наоборот". Результат компромисса, изувеченный многими руками после этого компромисса, он одновременно и следствие, и дальнейшая причина деградации.

  8. Факультет архивного дела и Историко-архивный институт должны оценить и новую ситуацию, складывающуюся в ИАИ и вокруг него. Выделение факультета технотронных архивов и документов, факультета истории, политологии и права, образование документоведческого отделения, предстоящее образование научно-исследовательского института русской истории, поиски Центром Марка Блока и Институтом культурной антропологии базы для подготовки студентов - эти явления пока никак не осмыслены в концепции Историко-архивного института и факультета архивного дела. Не менее существенно и то, что в ИАИ не только не поняли и не оценили - даже не заметили, что, сохранив вечернее обучение, Истфак МГУ начал подготовку кадров вечерников, работающих в московских архивах (наш бывший контингент), что с 1997/98 уч. года по соглашению Росархива и Истфака МГУ, достигнутому на совещании о подготовке историков-архивистов в 1996 г. (от которого, кажется, ИАИ по существу уклонился), начинается подготовка историков-архивистов на дневном отделении последнего. Это еще раз к вопросу об утрате ориентации и престижа.

  9. Один из самых серьезных недостатков - постоянное подчинение технологии обучения всякого рода организации (удачной и неудачной), а не ориентация организации Историко-архивного института и его факультетов на технологии обучения. Российская ментальность все время норовит строить дом, начиная с крыши.

Что, мне кажется, и в какой последовательности необходимо делать?

  1. Осознать, что в рамках РГГУ и других его факультетов и институтов, в условиях появления конкурирующих структур внутри РГГУ и вне его старая позиция "консервации" некогда престижного историко-архивоведческого образования, по меньшей мере, самоубийственна и доделает то, что динамика времени и малоподвижность ФАД уже почти сделали. В той же мере все дело уничтожит до конца игра самомнений, амбиций и невежества. Это не будет означать конца света - просто историко-архивоведческое образование в рамках ИАИ сойдет на нет, будучи вытеснено иными программами и структурами.

  2. В основу выхода из этой ситуации следовало бы положить прежде всего разнообразные образовательные программы, имеющие общее ядро, но различным образом ориентированные. Этот вопрос уже поднимался на рубеже 80-90-х гг., но получил убогое квазирешение.

  3. Ядро образовательных программ могла бы составить подготовка историка-исследователя, включающая хорошо выверенную систему философских, исторических, методологических дисциплин.

  4. Следом за этим ядром может идти дифференциация профессиональных образовательных программ, предусматривающая ориентацию на определенные сферы деятельности, связанной с документом, архивом, коллекцией, собранием, etc., в том числе:

    • для исторических архивов (собраний);

    • для современных (пополняющихся) архивов;

    • для служебных архивов;

    • для архивов, служб и хранилищ технотронных документов (включая видеотеки ТV, звуко- и дискотеки, фильмотеки и проч.);

    • для архивов и собраний технических документов, патентов и т.п;

    • для действующих документных систем;

    • для накопителей электронной информации;

    • для эвристических и информационных систем в области гуманитарных наук и др.

  5. Реальная структура Историко-архивного института и его факультетов будет определяться введением подобных профессиональных обязательных программ (с учетом существующей структуры) в восходящем порядке: образовательная программа - отделение - факультет. Но уже сейчас ясно, что необходимо:

    • немедленное переименование факультета архивного дела в историко-архивоведческий факультет с перспективой его основной ориентации на образовательные программы для исторических архивов;

    • образование в составе этого факультета отделения современных архивов;

    • дальнейшие шаги по структурированию института предпринимать в зависимости от готовности и введения образовательных программ...


  6. Приступить к переработке учебных планов с учетом ядра подготовки и разветвления профессиональных образовательных программ.

  7. Предпринять достаточно энергичные меры к восстановлению лабораторно-экспериментальной базы Историко-архивного института путем ли приема в свою структуру "Народного архива" либо образованием иной, в чем-то сходной с ним организации.

  8. Сформировать в составе института Археографический центр или нечто подобное, чья публикационная программа была бы согласована с образовательными программами, программой Института русской истории, ИАИ, Роскомархивом, Археографической комиссией РАН...

  9. Продумать вопрос о восстановлении на новых основах кадровых и научных связей с Государственной архивной службой, с архивами и им подобными хранилищами - совместные программы, обменные и т.п. договоры".

Записка Муравьева была первым и последним, а значит, единственным документом, объективно оценившим состояние ИАИ и наметившим направления его модернизации даже в рамках РГГУ. С его предложениями по этой модернизации можно было поспорить, но они привлекали своей конкретностью, реализмом, выполнимостью. И заботой о сохранении традиционного профиля института. Записка стала интеллектуальной оппозицией продолжавшемуся курсу на уничтожение уникального лица института.

Увы, она оказалась фактически вне обсуждения. Решение Ученого совета ИАИ представляло собой хороший образчик бюрократической трескотни и пустоты, хотя внешне кое-какие из его предложений были учтены и даже включены в него.

Как кажется сегодня, ни руководству РГГУ, ни новому руководству ИАИ какие-то серьезные рекомендации по осмыслению места института тогда были уже не нужны. Их волновала "новая модель университетского гуманитарного образования", в которой не было места ИАИ как неповторимому вузу страны. Слабая и разрозненная оппозиция разрушению института подавлялась немедленно или осторожно, но всегда беспощадно. Были вынуждены покинуть его стены самые талантливые преподаватели архивоведческих дисциплин - Е.М.Добрушкин и Б.С.Илизаров. Люди с нелегким характером, но с абсолютно четкими представлениями о развитии преподавания тех дисциплин, которые они представляли, со спорными, но концептуально продуманными идеями, люди, способные увлечь ими студентов, а значит, подготовить остро необходимую смену, были выдавлены из стен ИАИ.

Росархив вновь отстранился от процессов, протекавших в институте, даже после того как на страницах журнала "Отечественные архивы" появилась большая рецензия бывшего зав. кафедрой ИАИ Б.С.Илизарова на книгу Т.И.Хорхординой "Корни и крона". Касаясь мысли Хорхординой о неизбежности трансформации МГИАИ в одну из структур РГГУ, рецензент писал: "Я же хочу напомнить, что эта метаморфоза действительно привела к рождению потенциально нового учебного заведения, но одновременно превратила МГИАИ сначала в донора, а затем - в анемичный придаток РГГУ". "Никто не подсчитывал (а надо бы подсчитать), - продолжал далее Илизаров, - сколько людей было изгнано или добровольно ушло из института за эти 10 лет. Думаю, что их было намного больше, чем за все предыдущие годы. Конечно, это были очень разные люди и по уровню профессионализма, и по своим моральным и этическим качествам. Но и здесь, если разобраться, мы вновь увидим те же "волны", вызванные политическим противостоянием в обществе и личными амбициями, редко совпадающими с профессиональной целесообразностью и необходимостью.

На современном гербе РГГУ - пышное развесистое древо познания. Не думаю, что тот, кто предложил этот символ, помнил об одной из метафор Ф.Ницше. Он говорил, что есть исследователи, озабоченные поисками "корней" своего народа, деревни, рода. Они питаются за счет этих корней, но, подобно деревьям, сами никогда их не видят и не ощущают. Мне кажется, теперешнее руководство РГГУ, сделав многое для того, чтобы пышно цвела вновь привитая "крона", до опасного предела истощило свои же "корни".

В свете последующих событий нельзя не отдать должного Илизарову, с горечью и справедливо констатировавшему развал института. Попытка дезавуировать эту статью вряд ли могла убедить думающего и знающего читателя журнала "Отечественные архивы". Пожалуй, только после статьи Илизарова мной впервые овладело какое-то щемящее чувство тревоги и личной ответственности за судьбу института. К тому времени руководство РГГУ, вероятно, смогло прочувствовать, что дефицит кадров, их все более и более стремительное старение, утрата среди преподавателей интереса к архивному делу, глыбой нависли над ИАИ. Вероятно, лишь отчаяние заставило Безбородова сделать мне достаточно неожиданное предложение возглавить уже объединенную к тому времени кафедру архивоведения и археографии, появившуюся в институте в результате ликвидации уникальной, не имеющей аналогов в мире кафедры археографии (теперь ее намереваются воссоздать).

С большими колебаниями после нескольких дней размышлений я принял это предложение в надежде поправить дела. И уже очень скоро понял, что сделать это будет чрезвычайно трудно при той общей атмосфере, которая царила в институте.

Где-то через год я подал заявление об отставке, но, проявив слабость, вновь внял уговорам Безбородова остаться. К этому времени "изнутри" я уже постиг многие невидимые рычаги управления институтом.

Постепенно нараставшее раздражение ситуацией и ощущение невозможности ее исправления без каких-то решительных действий неожиданно получили выход. В течение нескольких лет я следил за публикациями по истории Архивного фонда России преподавателя ИАИ В.А.Савина. Поэтому, когда в марте 2001 г. председатель Ученого совета ИАИ Н.И.Басовская объявила о предстоящей в мае этого же года защите его докторской диссертации "Государственный архивный фонд РСФСР: формирование, коммуникации, организация. Июнь 1918-1941 гг.", я попросил включить меня в состав экспертного совета по предварительной оценке диссертации.

Ознакомившись с диссертацией, уже рекомендованной кафедрой к защите, в нескольких беседах с ее автором я высказал свое решительное несогласие с рядом важнейших выводов, прежде всего теоретического характера, содержащихся в первой главе, а затем в телефонном разговоре с Басовской резко отрицательно отозвался об этой работе. Защита диссертации была отменена, но через год, вопреки моему заключению, защита все же состоялась. Суть теоретических "изысканий" Савина сводилась к тому, что "слабая востребованность" документов архивов должна давать основание для их уничтожения.

В октябре 2001 г. было издано учебно-методическое пособие профессора ИАИ Е.В.Старостина, призвавшего к изменению существующей в России системы измерения и учета архивных документов. Мне пришлось отреагировать на его легкомысленные "рекомендации" специальной репликой в журнале "Отечественные архивы".

Диссертация Савина и "рекомендации" Старостина стали очередными тревожными звонками для престижа ИАИ. В конце декабря 2001 г. на заседании Ученого совета института с докладом, содержавшим "наметки" концепции его развития, выступил Безбородов. Свои впечатления об этих "наметках" я высказал на следующий день в личном письме на имя ректора РГГУ. Среди прочего в нем говорилось:

"Доклад директора Историко-архивного института, прозвучавший на Совете, абсолютно полностью низводит институт до обычного высшего гуманитарного учреждения с модными специальностями и специализациями. В нашей стране таких институтов уже сотни. Возможно, что в рамках такого решения из Историко-архивного института выйдут крепкие правоведы, историки и даже "специалисты-конфликтологи". Но я убежден, что они должны готовиться в других структурах РГГУ.

Реформирование Историко-архивного института назрело давно. В докладе А.Б.Безбородова были справедливо остро поставлены проблемы кадрового, материально-технического, финансового обеспечения его деятельности, совершенствования механизмов привлечения внебюджетных средств и т.д. Со всем этим трудно не согласиться. Однако его общее видение профиля института преимущественно как политолого-правового противоречит и пока еще существующему названию института, и имеющимся потребностям государства, общества в специалистах по работе с документами. Гипертрофированный уклон в политолого-правовой профиль, по моим наблюдениям, уже нанес ущерб преподаванию архивоведческо-документоведческо-источниковедческих дисциплин, интерес и внимание к которым в институте явно утрачиваются".

Ректор РГГУ никак не прореагировал на это письмо. Лишь 12 мая 2002 г. он заочно ответил на него в том смысле, что изложенные в нем идеи отражают бюрократический, ведомственный подход к оценке ситуации в институте. Узнав об этом, я своим очередным письмом предложил Ю.Н.Афанасьеву публично и в любом формате обсудить эту ситуацию.

Ответом было молчание. После некоторых колебаний я решил обратиться к Министру образования Российской Федерации, в котором обрисовал свое видение состояния Историко-архивного института. Одновременно в ВАК был направлен отзыв с критикой диссертации Савина.

Письмо Министру образования, в соответствии с бюрократическими правилами, поступило в РГГУ, где для его нейтрализации придумали незамысловатую комбинацию: срочно обсудить с моим участием готовившуюся концепцию развития ИАИ на Ученом совете университета.

Состоялось заседание Совета, члены которого в своих выступлениях дружно поддержали концепцию.

* * *

Насколько можно понять авторов концепции, они в своем видении будущего ИАИ исходят из нескольких соображений.

Первое. Мир, а вместе с ним Россия вступили в период постиндустриального развития, в информационное общество, что требует смены приоритетов в числе прочего, в "сфере культуры и морали". Второе. В новых социокультурных условиях изменяются задачи профессионального гуманитарного образования - "от простой передачи профессиональных навыков к выработке умения осмысливать социокультурное целое в его историческом измерении и осознанному формированию мировоззрения". Третье. В условиях мировоззренческого плюрализма "экспликация философско-мировоззренческих оснований есть настоятельная необходимость, условие формирования как независимо мыслящей личности, так и профессионала-исследователя, архивиста, который не только обладает "знаниями-умениями-навыками", но и осознает цели своей деятельности". Четвертое. Студенты ИАИ "должны в контексте общего гуманитарного образования не только уметь описывать исторический процесс и фиксировать память о нем, но и владеть аналитическими средствами логической систематизации исторических знаний и формирования обобщений на основе изучения источников исторических знаний и фактов".

Четыре приведенные цитаты, надо полагать, являются основополагающими для разработки концепции развития ИАИ в контексте идей нового гуманитарного образования. Их внимательное чтение рождает ряд принципиально важных вопросов. Какие приоритеты в области культуры и особенно в "сфере морали" сегодня, по мысли авторов концепции, требуют замены и как это должно отразиться на содержании образовательного процесса в ИАИ, в характере его исследовательско-образовательных структур? Ответа на эти вопросы нет. Разве прошлое профессиональное гуманитарное образование не предполагало выработки умения осмысления прошлого; наряду, разумеется, с обучением профессиональным навыкам? Остается неясным, какие "философско-мировоззренческие основания" собираются "эксплицировать" авторы концепции студенту ИАИ и что за "цели своей деятельности" должен "осознать" будущий историк-архивист? И разве можно считать новым элементом новой модели университетского гуманитарного образования желание научить студентов ИАИ не только умению описывать факты, события, явления прошлого - "исторический процесс", по терминологии авторов - но и систематизировать, обобщать их?

Увы, провозглашая прописные истины, авторы на самом деле лишь открывают их для самих себя. Впрочем, они делают и замечательные открытия, вроде необходимости пересмотра "принципов морали".

Любопытно, что, рассуждая о фундаментальных основах развития ИАИ, авторы, скорее всего невольно и потому символически значимо, ориентируются все же на подготовку студента - историка-архивиста. Потому и невозможно понять, как эти основы преломляются в отношении студентов других факультетов - о факультете истории, политологии и права в концепции сказано скороговоркой трескучих и пустых фраз, а о факультете документоведения - набором традиционных, а потому банальных сентенций. Ну хотя бы сквозь зубы заметили, что вызов времени - компьютеризация, в том числе управленческой деятельности, ставит задачу подготовки специалистов в области электронного документирования, которая будет становиться все более и более приоритетной, а исследования в этой области - все более и более определяющими лицо ИАИ.

В другом месте авторы концепции формулируют, как кажется, еще одну ключевую методологическую установку, когда пишут: "Не случайно сложилось двойное название традиционно выпускаемого ИАИ специалиста - "историк-архивист" - как отсылающее к метауровню, на котором объединились знание о конкретном реальном объекте (документальном наследии огромной страны) и его предметная цель - владение информационным ресурсом, заложенным в этом документальном объекте в ходе исторического развития, человеческой деятельности". Оставим для обсуждения на научной конференции это утверждение, в котором, на мой взгляд, имеется не меньше десятка неточностей, начиная от того, как и почему сложилось словосочетание "историк-архивист" (авторы концепции должны были бы об этом знать, хотя бы из трудов своих же коллег по институту), и кончая пониманием предмета этой профессии как "владения" историком-архивистом информационными ресурсами. Важно отметить, что авторы концепции все же осознают, что у Историко-архивного института должен быть некий особый профиль - документальное наследие, информационный ресурс страны. Впрочем, об "особенности" говорю я, а не авторы концепции. Как раз эту "особенность" они и не замечают, как не замечает старатель, нашедший золотой самородок, куски потрясающих изумрудов, разбросанные вокруг его ног.

Но все же объект или, не будем спорить, предмет обозначен. Это, повторяю, документальное наследие, информационный ресурс нашей страны. Объект или предмет уникальнейший, десятилетия на территории СССР, а возможно и в мире, делавший Историко-архивный институт неповторимым гуманитарным вузом. Здесь обучали навыкам работы с документом как оперативным регулятором современных общественных процессов и как историческим источником, обеспечивающим самопознание личности, общества, государства. Здесь осмысливали документ как одно из проявлений человеческого духа, как элемент и инструмент управления, как информационный продукт, как продукт психической деятельности человека. Какой простор для размышлений, какое еще невозделанное поле, являющееся частичкой той самой универсальной информационно-образовательной и информационно-познавательной среды, о которой так много говорится в стенах института. Невольно вспоминаешь слова старейшего профессора Историко-архивного института О.М. Медушевской, сказанные ею совсем недавно и очень актуальные в свете рассмотрения концепции развития Историко-архивного института. "В данной общекультурной ситуации, - пишет она, - актуализируется опыт образовательной модели Историко-архивного института. Его создание (1930) было признанием, по существу, неадекватности общеуниверситетской подготовки историка для историко-архивоведческой (информационной, по цели) деятельности: ведь здесь был (и остается необходимым) системный подход, понимание проблематики структуры и функции, особое информационно-источниковедческое видение информационного ресурса культурного объекта - источника информации". С этих позиций, конечно, не выдерживает критики предложенная структура института. Почему именно в нем должен быть факультет истории, политологии и права, да еще с дублирующими Отделение истории факультета историко-архивоведения подразделениями? А сколько параллельных структур с другими подразделениями РГГУ! Какие соображения послужили основанием для создания такого дублирования, в концепции не объясняется. Почему на фоне современного бурного развития отечественного, зарубежного и международного архивно-информационного права у него в Историко-архивном институте нет возможности конституироваться в виде соответствующей структуры ни в общеинститутских подразделениях, ни на одном из специализированных факультетов? Почему идея глобализации, о которой не раз говорится в концепции, не подтолкнула авторов концепции к мысли о создании структуры, изучающей и преподающей историю и современное состояние архивного дела за рубежом? Разве архивы на традиционных носителях не выполняют функций "социальных коммуникаций и исторической информатики", которые почему-то теперь предложено закрепить только за технотронными архивами? Или еще один вопрос - недоумение. Любой историк и архивист скажет, что история государственных, негосударственных организаций - важнейшая составляющая историко-архивного образования. Вся организация архивных документов основана на этом компоненте. Без нее, равно как и без знания истории архивного дела, архивов, архивы мертвы. Однако почему-то эта одна из основных кафедр историко-архивного образования оказалась на факультете документоведения и к тому же с еще лет десять назад устаревшим названием.

Подчас авторы концепции смутно представляют то, что они хотели бы даже не сделать, а хотя бы сказать. Внимательно вчитаемся в следующий пассаж. "В 2003/2004 учебном году планируется открыть специализацию "Документационное обеспечение выставочной деятельности"". Читатель вправе полагать, что это будет означать подготовку курса, в котором студентам расскажут о комплексах документов, создаваемых в процессе подготовки выставок. Что ж, вещь необходимая и полезная. Но все же второстепенная в сравнении с тем, как обеспечить концептуальность, убедительность, познавательность, наглядность любой выставки. Однако замысел авторов концепции какой-то иной. Послушаем их. "Универсальность выставочной деятельности заключается в том, что она охватывает все сферы современного общества. Цель специализации - подготовка специалиста, способного работать с информацией в сферах экономики, промышленности, культуры, образования и др. В частности, музеи, библиотеки, архивы в последние годы уделяют пристальное внимание вопросам менеджмента в области выставочной деятельности". Читатель, смогли ли вы понять содержание будущей специализации? Уверен, что как и я, - нет.

Концепция с небольшими модификациями консервирует структуру и содержание учебной и научной деятельности института, сложившуюся в последние годы, означающую потерю институтом своеобычности, свертывание подготовки остро востребуемых обществом специалистов. Разумеется, специалистов, имеющих широкое гуманитарное образование, владеющих современными информационными технологиями, знающих историю в различных ее компонентах, но и в еще большей степени способных ориентироваться в документных системах и подсистемах, истории организаций, управления, умеющих применять на практике современное архивное и информационное право, знать зарубежное архивное дело и право, организацию сегодняшнего государственного строительства и местного самоуправления.

Метауровня концепции не получилось. В ней нет системности, интересные и имеющие все основания на реализацию предложения случайны, вроде открытия давно назревшей специализации по "бизнес-архивам". Я вижу две причины этого.

Во-первых, авторов концепции подавлял интеллектуальный и общественный авторитет того направления, которое действует в институте в качестве факультета истории, политологии и права. Более или менее конкретное и точное гуманитарное знание, каким является архивоведение и документоведение, оказалось не под силу объединить с достаточно отвлеченным. Уверен, что так будет всегда, пока этот факультет присутствует в стенах Историко-архивного института.

Во-вторых, оказался слабым прогностический элемент концепции. Ограничусь несколькими примерами.

Конечно, хорошо, когда Институт начинает все более интенсивно развивать международную деятельность, начиная от Квебека и кончая Турцией. Но вот наши соседи не постсоветском, постваршавском и постСЭВовском пространстве. Технологии архивного дела, делопроизводства у нас очень и очень близки, наши коллеги тянутся к нам. Желают и обучаться - только за прошлый год четыре человека из Монголии и Вьетнама обратились через Росархив в ИАИ с просьбой принять их в аспирантуру. Надо думать, что и бывшие республики СССР, оправившись от экономических неурядиц, скоро будут способны направлять для обучения своих граждан, хотя бы по той причине, что наше образование все же дешевле канадского или французского и в этих странах еще не утрачен русский язык. В концепции ни слова не найдем об СНГ, будто бы эти государства находятся на другой планете, а не наши соседи, с которыми придется жить.

В концепции утверждается: "Современная ситуация характеризуется также принципиально новыми экономическими условиями функционирования высшей школы, что требует постоянного изучения и учета запросов общества, в том числе потребностей рынка труда. В этих условиях необходимо найти сбалансированное сочетание профессиональных ответов на актуальные потребности общества с фундаментальностью гуманитарного образования".

Если читатель не понял лукавства этого утверждения, постараюсь пояснить. Авторы концепции намекают, что потребности в специалистах по работе с документами сегодня незначительны и потому следует ограничить их число, расширив общегуманитарную подготовку студентов ИАИ.

Два обстоятельства дают основание решительно не согласиться с этим.

Во-первых, кто изучал потребности общества в специалистах по работе с документами? В стране сейчас только муниципальных архивов более двух тысяч. В подавляющем большинстве случаев их работники должны являться муниципальными служащими, каковыми они могут стать только с высшим и желательно профессиональным образованием. О том, в какой степени намерен использовать ИАИ этот потенциальный контингент своих студентов, концепция умалчивает. Зато живая жизнь дает ответ на этот вопрос: в регионах создаются собственные структуры по подготовке историков-архивистов и работников делопроизводственных служб.

У меня данные о 27 таких регионах. С одной стороны, это хорошо, но с другой - как преподают там эти дисциплины, если даже головной институт не может четко представить их модели.

Во-вторых, жизненный опыт говорит о том, что отраслевой подход к образованию не существовал даже в нашем недавнем прошлом. Всем известно, что и в советские времена не больше 20% выпускников вузов шли работать по "ведомственной специализации", даже после срока отработки по обязательному распределению. Статистика выпускников моего курса МГИАИ 1972 г. подтверждает это. И это нормальное явление, потому что каждый человек должен иметь право на выбор и реализовывать его в меру своих способностей и возможностей. Но вуз должен создавать такую среду, которая могла бы помочь человеку в его выборе. Поэтому невольно задаешь себе вопрос, существует ли такая среда в сегодняшнем Историко-архивном институте, тем более, когда сам его директор однажды признался в "потере идеологии" института.

В уже состоявшихся дискуссиях вокруг Историко-архивного института приходилось слышать, что в соответствии с Законом Российской Федерации "Об образовании" главной задачей образовательных учреждений является "удовлетворение образовательных потребностей личности". Поэтому, говорят мне, "приобретение тех или иных профессиональных знаний и навыков естественным образом входит как часть в университетскую образовательную систему".

Ссылка на закон - это очень серьезно, тем более, когда провозглашается обычная для здравого смысла норма, правда, носящая недопустимый для закона декларированный характер. И действительно в Законе "Об образовании" такой нормы нет. Закон лишь в преамбуле провозглашает вполне обоснованно, что под образованием вообще "понимается целенаправленный процесс воспитания и обучения в интересах человека". Зато в пунктах 4 и 5 статьи 9 этого закона, характеризующих высшее профессиональное образование в стране, очень справедливо говорится, что оно предусматривает "решение задач последовательного повышения профессионального" и лишь затем "общеобразовательного" уровней учащихся и опять же подготовку "специалистов соответствующей квалификации". Таким образом, когда говорят, ссылаясь на закон, что приобретение тех или иных профессиональных знаний и навыков всего лишь естественным образом входит как часть в университетскую образовательную программу, можно лишь констатировать, что это не соответствует закону. Более того, пункт I статьи 24 того же закона, определяя цель высшего профессионального образования, обозначает ее как "подготовку и переподготовку специалистов соответствующего уровня и удовлетворение потребности личности в углублении и расширении образования". Последнее касается вполне естественно личности, имеющей общее среднее образование. Закон далее предусматривает, опять же очень разумно, на базе среднего общего образования создание условий для "профессионального образования".

Эта мягкая и внешне незначительная перестановка трактовки закона применительно к концепции развития ИАИ очень символична. Как законопослушные граждане мы должны думать и действовать в том смысле, что цель высшего образования - это подготовка специалиста, профессионально ориентированного в соответствующей сфере человеческой жизнедеятельности. Однако нам говорят, что такое понимание закона неверно - на самом деле высшее образование в соответствии с ним предусматривает некую общую образовательную программу, частью которой является программа профессиональная, а то и вовсе она не нужна. Это значит, например, что на факультете языкознания следует озаботиться не о подготовке специалистов, знающих тот или иной язык, а в первую очередь - о "сочетании" их гуманитарных знаний и знания языков.

Уровень разработки концепции рассматриваемого вопроса оказался не соответствующим его важности. Перспективы развития любого явления или объекта невозможно представить и оценить без понимания его предшествующего и современного состояния. Концепция развития ИАИ должна была бы быть подкреплена серьезным анализом, содержащим необходимый минимум статистических показателей. Хотелось бы, во-первых, иметь анализ кадрового состава преподавателей института - его количественной динамики, динамики его профессиональных показателей, динамики возрастного состава, динамики соотношения списочного состава и совместителей, динамики учебной, научной, административной нагрузки преподавателей в часах, динамики подготовки аспирантов и их закрепления в институте. Во-вторых, было бы важно представить учебный и научный процессы в институте на основе статистических данных о динамике развития факультетов, кафедр, центров, других структур, динамики часов по курсам учебных дисциплин, динамики соотношения часов по общеобразовательным и профессиональным учебным дисциплинам. Об этом мне пришлось сказать на заседании Ученого совета РГГУ. Реагируя на критику, авторы концепции попытались представить эту статистику. Статистику омертвелую, характеризующую лишь современный срез состояния ИАИ, продемонстрировав тем самым свое неведение о сути раскрытия явления с помощью статистических данных либо лукаво не желая их раскрывать.

Почему же так происходит, пытаюсь я задать этот вопрос и себе, и руководству института? Ну кто мешал директору выполнить свое обещание и предложить концепцию для споров перед научной общественностью в качестве дискуссионного документа? Обсудить, проговорить ее основные положения, поспорить, аргументированно объяснить ее. Это пошло бы только на пользу дела. Вместо этого - откровенная конфронтация, публичная сомнительная защита якобы новых открытий в области архивоведения, вроде беспомощных и просто опасных теоретических заключений докторской диссертации В.А.Савина.

В концепции полностью проигнорированы материалы и рекомендации Всероссийской научно-практической конференции по проблемам преподавания архивоведческих и документоведческих дисциплин, состоявшейся в декабре 2000 г.

На заседании Ученого совета РГГУ один из заведующих кафедрой ИАИ А.Б.Каменский под одобрительные кивки Ю.Н. Афанасьева, сказал, что архивное ремесло и архивную науку можно освоить, имея гуманитарное образование, и за год. Он, вероятно, не знал о том, что эта идея не нова. Она принадлежит М.Н. Покровскому. На открытии архивных курсов при Центрархиве РСФСР в 1924 г., тот предвосхитил это суждение. Вот цитата из его речи: "Теперь, товарищи, из совокупности всего, что я говорил, вы поймете, почему нам нужны такие курсы, где бы преимущественно марксисты и коммунисты готовились технически овладеть нашими архивами. Мне остается только напомнить вам, что говорил Владимир Ильич... об истории техники, а архивное дело - техника... Всей этой техникой необходимо овладеть, только не думайте, что это ужасно трудное дело. Наши археологические институты создавали прежде целые архивные отделения, где учились по 3-5 лет. Это было просто некоторое раздувание своего собственного дела, - естественное, поскольку этим делом ведали теоретики-специалисты, которые смотрели на жизнь в лупу и которым казалась каждая мелочь важной... Вот почему мы считаем, что годичного курса за глаза достаточно, чтобы подготовить человека вполне к выполнению его задачи, а задача эта в теперешней обстановке является прежде всего задачей политической". Если теперь мы заменим слова "марксисты и коммунисты" на слова "студенты, обучающиеся в рамках концепции нового гуманитарного образования", а выражение "что говорил Владимир Ильич" на выражение "как пишет Юрий Николаевич", мы увидим удивительное единство отношения к архивам. Отождествление науки об архивах с архивной работой в контексте "нового гуманитарного образования" и даст тот результат, который был получен в нашей стране в 20-е годы и который затем пришлось срочно исправлять созданием Историко-архивного института. Ну прямо нет ничего нового в этом мире, в том числе и в отношении к профессии историка-архивиста. Разве что политические мотивы такого отношения сменяются мотивами невежества.

* * *

Если от Красной площади в Москве вы пройдете по Никольской улице и на ее левой стороне увидите красивый фасад готического здания, не поленитесь прочитать имеющуюся на нем вывеску. Здесь указано, что это Российский государственный гуманитарный университет. А чуть выше - почти спрятанную надпись "Историко-архивный институт". Уже многие годы в названии института отсутствует словосочетание "Ордена "Знак Почета"". Дирекция, преподаватели института словно бы стыдятся этой заслуженной государственной награды, а студенты о ней просто уже не знают. Это и есть реальный результат, как сказано в концепции, пересмотра институтом "принципов морали" и утраты им же "национально-государственной идентичности". Говорят: кто платит, тот и заказывает музыку. Платит, среди прочих, и государство. Почему же тогда оно не только не слушает музыку, но вдобавок еще и плачет?

Знакомясь и с первым, и с окончательным вариантами концепции, я все время пытался понять, почему строгий, требовательный и сурово принципиальный ректор РГГУ допустил ее обсуждение и утверждение? Возможно, в ней присутствуют элементы видения той стратегии нового гуманитарного образования, о которой он мечтает. Допустим, критика этих элементов применительно к ИАИ кажется ему неосновательной, примитивно ведомственной, исключительно бюрократической. Но откровенные ляпы, пустую трескотню ведь можно было бы заметить и жестко спросить за это с авторов концепции. Не случилось.

Возвращаясь к названию статьи, напомню читателю: бифуркация, о которой пишут авторы концепции, - это когда что-либо разделяется. Момент разделения, предмет или место разделения - есть точка бифуркации. Применительно к ИАИ процесс его разделения с уникальной и неповторимой сферой человеческой жизнедеятельности начался очень давно. Он может завершиться окончательно, если общественность по-прежнему будет равнодушна к судьбе одного из старейших вузов страны.

вверх
 

Федеральное архивное агентство Архивное законодательство Федеральные архивы Региональные архивы Музеи и библиотеки Конференции и семинары Выставки Архивные справочники Центральный фондовый каталог Базы данных Архивные проекты Издания и публикации Рассекречивание Запросы и Услуги Методические пособия Информатизация Дискуссии ВНИИДАД РОИА Архивное образование Ссылки Победа.1941-1945 Архив гостевой книги

© "Архивы России" 2001–2015. Условия использования материалов сайта

Статистика посещаемости портала "Архивы России" 2005–2015

Международный совет архивов Наша Победа. Видеоархив воспоминаний боевых ветеранов ВОВ Сайт 'Вестник архивиста' Рассылка 'Новости сайта "Архивы России"'