АРХИВЫ РОССИИ
новости карта сайта поиск о сайте о сайте
Издания и  публикации
Перечень публикаций

"Историко-архивный институт стал моим родным домом".
Воспоминания Н.А. Ковальчук о годах учебы в институте
(1940 - 1947)


Опубликовано в журнале
"Отечественные архивы" № 4 (2003 г.)
НА ГЛАВНУЮ
подписка на новости портала Архивы России
Помощь (FAQ)
Отправить e-mail в службу поддержки портала Архивы России

От редакции: Все меньше остается архивистов, для которых события середины XX в. не отвлеченное понятие, а собственная жизнь. Их воспоминания - очень ценный документ эпохи. Для нас мемуары по истории архивного дела всегда желанный источник. В разное время были опубликованы воспоминания о пребывании в Историко-архивном институте (с 1947 г. МГИАИ) студентов, аспирантов, преподавателей [1]. Казалось, что источник иссяк. Однако недавно Н.С. Зелов - собиратель и хранитель фонда "Историки-архивисты", сообщил, что в ГАРФ поступили мемуары старейшего преподавателя Московского государственного историко-архивного института Н.А. Ковальчук о юности, годах учебы в институте, которые передают колорит той эпохи, атмосферу, царившую в учебном заведении в те непростые годы. Редакция журнала связалась с автором и получила разрешение на публикацию.

Мемуары легко читаются, так как автора отличают вдохновенность изложения, живость, простота и колоритность литературного стиля. Портреты преподавателей, сотрудников и студентов даны ярко, образно. Даже перипетии военного времени воспринимаются с оптимизмом и верой в будущее. В воспоминаниях кроме людей живыми одушевленными героями выступают столь любимые мемуаристом Москва и институт, от встречи с которыми читатель получит истинное наслаждение.

Н.А. Ковальчук
Н.А. Ковальчук

Несколько слов об авторе. Нина Александровна Ковальчук (Алявдина) родилась 19 августа 1922 г. в семье служащих. Отец - ветврач, мать - учительница. Детство и юность прошли в южных регионах России. В 1940 г. поступила в Историко-архивный институт, окончив который в 1947 г., была рекомендована ученым советом в аспирантуру МГИАИ. Кандидат исторических наук, доцент. Работала на кафедре теории и практики архивного дела (1953 - 1984). Автор многих статей, учебных пособий по профилю кафедры, постоянный член авторского коллектива всех выпусков учебника "Теория и практика архивного дела в СССР". Избиралась депутатом Свердловского районного Cовета депутатов трудящихся г. Москвы в 1963 - 1965 гг. Награждена медалью и почетными грамотами.

Редакция и дальше намерена публиковать воспоминания выпускников института, всячески расширяя источниковую базу для исследования истории этого поистине уникального учебного заведения, так необходимого стране.


[1] "Не люблю всякую неточность... и мемуарную". Воспоминания Т.П. Коржихиной // Отечественные архивы. 1994. № 6. С. 72 - 84; "Историко-архивный институт в первые годы" (Воспоминания Н.В. Бржостовской) // Там же. 1998. № 2. С. 78 - 90; "…Историко-архивный институт окончен. В сделанном не раскаиваюсь…" (Студенческие дневники В.В. Цаплина. 1947 - 1952 гг.) // Там же. № 3. С. 31 - 57; "Мы не увидим плоды наших посевов. Но они будут…" (Из воспоминаний А.А.Зимина) // Там же. № 6. С. 57 - 85; Воспоминания выпускников Историко-архивного института - казахстанцев // Там же. 2002. № 4. С. 55 - 75 и др.


вверх

Студенческая юность в сполохах войны

Мирный год

Нина Алявдина
Нина Алявдина

Историко-архивный институт стал моим родным домом в 1940 г. В то время я, конечно, не предполагала, что свяжу с ним свою жизнь. Поступая в институт, я знала о нем лишь то, что он находится в центре Москвы, недалеко от Красной площади и Большого театра. Написала. Вскоре получила письмо от секретаря приемной комиссии. Очень обстоятельное и, главное, не формальное, не штампованное, а теплое, благожелательное и участливое. В конце стояло: "Ждем Вас" и неразборчивая подпись. Доверчивая молодость сразу же всей душой отозвалась на этот незамысловатый призыв. Послала документы. Незамедлительно получила вызов. Была зачислена как отличница по существовавшим тогда правилам без экзаменов и даже без собеседования (их ввели много позже).

Институт меня покорил с первых же шагов. Красивое, необыкновенное здание. Удивительного цвета окраска фасада, сочетание белого с фисташково-зеленоватым, витые резные колонны, солнечные часы, загадочные лев и единорог, стрельчатые окна, а внутри сводчатые потолки, арки, переходы, узорчатая чугунная лестница, резные двери... Всего не перечислишь. Но это "все" сразу же охватывало душу трепетом перед совершенно очаровательным храмом науки. А во дворе - "теремок". И древний, и радостный, и такой удивительно родной и близкий. Казалось, сама богиня Клио позаботилась о его украшении, прикрывала своими крыльями и согревала дыханием. Мне сразу же все понравилось, едва я взглянула на это сокровище архитектуры.

Еще больше нравился институт по мере того, как я узнавала его людей. Профессора, преподаватели, сокурсники, соседки по комнате в общежитии - все были такие милые, добрые, обходительные, любезные. Лучшего желать было невозможно. Сказка! Маленькая сказка. А за порогом другая, большая сказка - Москва! Ее центр, ее сердце! Кремль, Красная площадь, Театральная площадь, улица Горького с недавно посаженными молоденькими липами. Правда, тогда еще через Красную площадь и Охотный ряд ходили неуклюжие трамваи, громыхающие и лязгающие, но они не замечались на общем фоне прекрасного и родного, всего того, что делало город уютным, близким сердцу каждого россиянина.

На первый курс в 1940 г. было зачислено немногим более установленной нормы - 114 человек (вместо ста), из которых только 14 юношей. Вероятно, оттого, что недавно произошли изменения с набором в армию. Призыв с 18 лет вместо 21 года. Так что 14 поступивших на наш курс ребят были те, кто оказался непригодным к строевой службе. Почти аналогичная картина была и на втором курсе. Зато на третьем и четвертом курсах ребят было значительно больше, особенно на третьем, куда влилась часть студентов из ликвидированного в тот год МИФЛИ (Московский институт истории, философии и литературы). Оттуда пришли наиболее талантливые и способные юноши.

Наш курс делился на четыре группы в зависимости от изучаемого иностранного языка (две "немецкие", одна "английская", одна "французская"). У меня случайно сохранились списки всех групп. Это подлинники. Они были составлены в 1941 г. для преподавателя А.Н. Сперанского [1]. Почему и как попали ко мне, сейчас совершенно забыла, но за их подлинность ручаюсь. Других документов по личному составу от довоенной поры не осталось - все сожгли осенью 1941 г.

Старостой курса у нас был Алексей Шведов. Старостой же моей второй группы была Леля Кашкабаш, с которой я дружила и о которой помяну не раз. Среди поступивших в институт в 1940 г. преобладали иногородние. Из москвичей я запомнила очень немногих. Так, например, Зверева - высокая, длинноногая красивая блондинка, в свои 18 лет она была уже знаменита - чемпионка Москвы по конькобежному спорту. Еще запомнились Леля Наумова, мы с ней сидели за одним столом, ее подружка Леля Гарьянова; Лида Толстая - будущая писательница Лидия Либединская; Женя Томошевская, Веня Дысин и, пожалуй, все.

Иногородние студенты были предметом особой заботы администрации. Их всячески опекали. Площади в собственно общежитии (Б. Андроньевская, 22) было маловато. Поэтому под общежитие использовались некоторые помещения основного здания института, главным образом боковые пристройки. Меня тоже поселили в одной из таких комнат с окнами на Театральную площадь. Вместе с другими отличницами первого курса (около 15 человек). В этой огромной комнате собрались девушки со всех концов Советского Союза. Огненно-рыжая Сима Тульчинская из г. Фрунзе, брюнетка с тугими косами Леля Кашкабаш из Донбасса, очаровательная девушка из Калуги Тамара Либеровская, девочка с широко распахнутыми почти круглыми глазами - сирота из Киева Светлана Кукреш; Оля Гусева, Мирра Барбал - из средней полосы и другие.

П.П. Смирнов
П.П. Смирнов

Набегавшись по Москве в оставшиеся дни до занятий, мы с нетерпением ждали их начала. И вот начались лекции. Первая лекция - история СССР с древнейших времен до XIX в. Читал ее нам блестящий лектор профессор Смирнов Павел Петрович [2]. Его образ крепко запал в мою память. Человек чуть выше среднего роста в черном костюме из дорогого материала, но заметно потертом, давно не утюженном. Белая сорочка, старомодный галстук не придавали изящества его внешности. Да он и не обращал на нее внимания. Его внутренняя сущность передавалась через чудесные задумчивые, слегка уставшие глаза, постоянно светившиеся добротой, лаской и глубоким умом. Лицо тоже уставшее, покрытое глубокими морщинами, хотя он был не так уж стар, о чем говорила его крепко сбитая фигура, сохранившая стройность. Почти не сходившая с губ улыбка, небольшой прямой нос и очки с массивными толстыми стеклами. С его добрыми глазами не совсем сочетался твердый упрямый подбородок волевого человека. Еще у него были чудные густые волосы, обрамлявшие лицо красивым седоватым высоко зачесанным пышным "ежиком". Высокий квадратный лоб, как и волосы, украшал его простое и приятное лицо русского интеллигента. А уж интеллигент он был до кончиков ногтей. Иначе про него не скажешь. Учился он, конечно, задолго до революции, да и преподавал тогда же в каком-то университете. Разумеется, имел звание профессора. В конце 1920-х годов был репрессирован и сослан в Среднюю Азию. Отсюда - непревзойденные знания истории этого региона. Восторги от Ташкента и Самарканда. Знал назубок историю всех ханов, Тамерланов, Тохтамышей, Улугбеков и прочих, их предков и потомков до седьмого колена. Обо всем рассказывал взахлеб, с подробностями, деталями, как будто вчера расстался с ними.

Стареющий человек с душой восторженного юноши, Павел Петрович не озлобился на советскую власть за свою ссылку. Всей своей интеллигентской мудростью он понимал, что не на кого сердиться, ибо сами не ведают, что творят. Был даже доволен, что благодаря этому получил возможность познать такой чудесный край и почерпнуть глубокие знания по истории народов Средней Азии. Конечно, столь же блестяще он знал и историю Киевской Руси, Северо-Западной Руси и т. д. Его отличали глубокие знания и огромное желание поделиться ими. Плюс к этому возвышенность и поэтика языка, которым он с нами общался. Безусловно, он осознавал, что легко увлекается, далеко выходит за рамки программы. Когда ловил себя на этом, смущенно умолкал и улыбался, как бы прося прощения за свою слабость. Неискушенная же аудитория первокурсников, живо поддававшаяся его обаянию, разражалась при этом взрывом аплодисментов. Так что лекции профессора Смирнова - всегда праздник, подъем духа, романтика, поэзия.

В нашей группе Павел Петрович вел также и семинарские занятия. До этого я не знала, как пишутся семинарские доклады. В провинциальной школе такое, разумеется, не практиковалось: не только литературы, но и учебников по истории не было. Всю историю учили со слов преподавателя, по конспектам.

Для семинарского доклада я взяла спорную тему: было или не было призвания варягов на Русь. Прочла массу литературы, а понять не могу: было или не было. Одни авторы говорят одно, другие - противоположное. Это меня ужасно смущало. Обычно в книгах, учебниках, читаемых мною, давалась какая-то определенная установка, которой все неизменно должны были придерживаться. Впервые столкнувшись с разнообразием взглядов дореволюционных историков, я растерялась. Решила сделать обзор прочитанной литературы, сгруппировать авторов по их точкам зрения и дать им свою оценку. Тогда я еще совершенно не понимала, что занимаюсь историографией вопроса. Моя первая попытка в этой области, как мне казалось, неуклюжая, робкая, жалкая, все-таки получила одобрение оппонентов и, самое главное, Павла Петровича. Он всячески расхваливал мой первый опус и, как водится, благодарил за проделанный труд. Я, конечно, понимала, что оценка весьма преувеличена, но все равно была рада.

Потом был первый экзамен по истории СССР. Первый вопрос в билете я знала хорошо, а второй - колониальная политика Новгорода Великого - поверг в уныние. Суть политики я представляла, а название новгородских пятин забыла. Подошла к карте, а там все названия указаны. Я воспряла духом. На второй вопрос ответила как следует. Павел Петрович поставил "отлично". Встал, протянул мне зачетку и пожал руку по традициям дореволюционной высшей школы. Я была на седьмом небе от такой похвалы.

Успех сопутствовал мне и во втором семестре. На сей раз достался вопрос, которого все боялись: "Средняя Азия в XV - XVI вв.". Накануне на консультации я попросила Павла Петровича пояснить этот вопрос. По своему обыкновению, когда речь заходила о Средней Азии, он чуть ли не целую лекцию прочел снова. Я кое-что записала, но большую часть просто запомнила, а при ответе на билет повторила сказанное им с некоторой долей пафоса, насколько позволял мой характер. Опять профессор Смирнов был в восторге, схватил мою руку и тряс ее уже обеими руками и лишь потом поставил в зачетку "отлично" со словами: "Спасибо, спасибо, коллега, Вы порадовали меня". Вот такой был Павел Петрович. Вероятно, происшедшее со мной было случайностью. Однако он запомнил меня, и в будущем это имело свои последствия.

С историей Древнего мира нашему курсу в 1940/41 учебном году не повезло. Это был год, когда по каким-то неведомым причинам не читал лекции профессор Никольский [3]. О его блестящих лекциях ходили легенды. Он много лет работал в Историко-архивном институте по совместительству. Он тоже был лектором дореволюционной закалки. Его остроумие, юмор, своеобразный артистизм, находчивость, умение найти путь к сердцу студента-первокурсника покоряли всех. Лекции носили занимательный характер и очень привлекали молодежь. К сожалению, я его не слышала. Нам Древний мир читал малоизвестный доцент, фамилию которого я не запомнила, так же как и его курс.

Лекции по истории партии за дореволюционный период читал профессор Попов Константин Андреевич [4]. Фигура заметная, но мрачная и даже зловещая. Его боялись, студенты дрожали, приходя на экзамен. Знаменит профессор Попов был тем, что возглавлял в свое время известную "тройку", судившую в Иркутске адмирала Колчака после разгрома "первого похода Антанты". Суровость большевика Попов сохранил до конца жизни. Он был знаком с В.И. Лениным еще по III съезду партии. Имел большие партийные заслуги. В 1940-е годы он выглядел довольно дряхлым стариком, ходил с трудом, лицо прокуренное, обрюзгшее, всегда пасмурное, недовольное, дыхание тяжелое, с сильной хрипотой, но глаза не потеряли блеска, загорались особым огоньком, когда он начинал читать лекцию. Читал без конспектов, по памяти и, конечно, не по "Краткому курсу". Слушать его было интересно, так как он сообщал малоизвестные факты и давал им свою собственную оценку. Студентам, ограничивавшимся при ответе на экзамене лишь знаниями "Краткого курса", как правило, ставил "неуд".

Семинары по истории партии вел всеми любимый Александр Петрович Алексеев. Он доводил до нашего сознания в более популярной форме со своими комментариями сказанное Поповым. Был неизменным ассистентом Попова на всех экзаменах, а также помогал ему управляться с кафедральными делами, так как кафедру марксизма-ленинизма возглавлял, разумеется, Попов. Жил Попов в гостинице "Метрополь", занимал там двух- или трехкомнатный номер еще с совнаркомовских времен после того, как правительство во главе с Лениным переехало из Петрограда в Москву. Перед каждой лекцией Алексеев заходил за Поповым в гостиницу и осторожно под руку приводил его в институт к соответствующей аудитории. Забегая вперед, скажу, что после восстановления института в 1942 г. Попов продолжал читать лекции, но здоровье его все более и более ухудшалось. Алексеев же в 1941 г. ушел на фронт и больше в институт не возвращался. Прошел всю войну на политработе в различных армейских подразделениях. Затем работал в Свердловском райкоме партии. О дальнейшей его судьбе я ничего не знаю.

Во время учебы на первом курсе много времени приходилось уделять подготовке к семинарам по истории партии. По расписанию семинары были по понедельникам. Поэтому все воскресенья уходили то на конспектирование первоисточников, то на изучение литературы, список которой всегда был обширным. С грустью смотрела в окно (особенно весной), как другие студенты шли гулять, развлекаться в парках, а я с тоской грызла гранит партийной истории, чтобы избежать конфуза перед Алексеевым и, тем более, перед Поповым. Сколько было потрачено на это труда! И как я жалела себя за это.

Яркой фигурой среди преподавателей на первом курсе был, конечно, Николай Владимирович Устюгов [5]. Тогда он был еще сравнительно молод, едва ли достиг сорока лет. Покорял он нас своей эрудицией, своей феноменальной памятью. Однако у него была слабость, от которой он, видимо, очень страдал. Бросалось в глаза его внимание к симпатичным девушкам типа скромных дореволюционных гимназисток. Такой девушкой на нашем курсе была Тамара Либеровская: большие серые глаза, пышная русая коса до пояса, перетянутая у затылка черным бантом, белые блузки или синее платье, слегка облегавшее чуть полноватую фигуру, скромница, опускавшая от смущения длинные пушистые ресницы и пр. Мы все не без основания считали Тамару "девушкой мечты Устюгова". Свою увлеченность Николай Владимирович скрыть не мог, так как обычно густо краснел при взгляде на свою избранницу. Мы все это замечали, он еще больше смущался и еще больше краснел. Однажды он даже был вынужден оправдываться. Произнес пламенную тираду на тему: "Способность человека краснеть от смущения говорит о его целомудрии". Он об этом сказал, когда заметил, что покраснел кто-то из студентов. Мы же все поняли, что речь идет о самом Устюгове. Безусловно, мы его не судили за это, но слегка снисходительно и очень дружелюбно подсмеивались между собой над этим его невинным качеством.

Ценили же его ум, разносторонность и глубину знаний, умение всецело отдаваться своему делу. Студентов он любил как собственных детей, готов был отдать им все свое время и силы. Студенты это чувствовали и отвечали огромным расположением к нему. Присущую же ему в то время долю кокетства охотно прощали. Кстати, Устюгов ушел на войну одним из первых. Все очень сожалели о долгом его отсутствии, а его учебные пособия по вспомогательным историческим дисциплинам, увидевшие свет как раз в 1940 г., еще долгие годы служили студентам верой и правдой при подготовке к экзаменам.

Запомнилась экскурсия, которую провел для нашей группы Н.В. Устюгов по подворью Романовых на Варварке. На Варварку мы направились в обход: из института по Никольской на угол с Красной площадью. Там в то время был пустырь после того, как уничтожили церковь Иконы Казанской Божьей Матери (восстановленную недавно). Николай Владимирович долго рассказывал историю ее постройки, старался передать словами архитектурный облик храма. Потом мимо ГУМа дошли до Собора Василия Блаженного. Опять остановка, опять целая лекция о его истории. Только после этого двинулись к Романовским палатам. В то время начались археологические раскопки в Зарядье. Нижнюю часть дома лишь едва-едва извлекли из земли. В верхнем этаже уже блестели изразцы, позолота, красовались своей резьбой различные столы, столешницы, скамьи, стулья, висело несколько светильников, кое-где попадались иконы. Внизу же отдавало сыростью, выступали кирпичные стены, покрытые остатками глины. Мы были в вечернее время, вероятно, в ноябре. Пасмурная погода и сгустившиеся сумерки гармонично окаймляли восприятие событий, сопутствовавших началу Романовской династии.

Из общих предметов, которые мы изучали на первом курсе, следует упомянуть несколько лингвистических дисциплин: иностранные языки, латинский и древнерусский. Вели их квалифицированные преподаватели. На занятиях по иностранным языкам нас приучали к чтению литературы, знанию грамматики и переводу прочитанных текстов, а на фонетику, разговорную речь внимания обращалось мало. У меня была крепкая подготовка со школы, поэтому изучение немецкого языка в институте особого труда не составляло.

Латинский язык - это нечто новое. Преподавал его старичок, видно, учитель гимназии в прошлом. Был он очень добрый, либеральный, ничем особенно нас не удивлял. Потихоньку учили латинские глаголы, иногда он нам что-нибудь читал из древнеримской классики. Занятия проходили вяло и в памяти ничего не оставили. Получили зачет в конце курса и забыли, что когда-то изучали латынь.

Древнерусский язык вела доцент Е.А. Василевская [6]. Мы ее звали Вандой по аналогии с гремевшей тогда в печати однофамилицей, польской писательницей и поэтессой. Слушали ее эмоциональные лекции об употреблении юсов, звонких и глухих согласных, дифтонгов, ерей и еров. На практических занятиях склоняли существительные со звательным падежом, спрягали глаголы и прочее, все как положено по программе.

Был у нас в учебном плане еще совершенно особенный предмет - военная подготовка. Ей занимались все, независимо от пола и состояния здоровья. Уделялось тогда этому предмету очень большое внимание. Преподавал военное дело майор Александр Васильевич Россихин. Тоже осколок прежней эпохи - бывший офицер царской армии. Человек примечательный, незаурядный. Было ему тогда за 40 лет (может быть, и за 50). Густо посеребренные волосы несомненно когда-то жгучего брюнета, острый взгляд глаз, прикрытых небольшим пенсне со шнурком, седоватые усики над верхней губой, жесткий подбородок, стройная подтянутая фигура строевого офицера с изящной выправкой и походкой. Защитная гимнастерка с двумя шпалами в малиновых петлицах на воротнике, синие галифе. Сапоги. Таков его внешний облик. Нетрудно предположить, что в молодости он был безупречным красавцем, блестяще танцевал на офицерских балах и пользовался успехом у барышень. Говорил майор четко, резко, как будто команды отдавал на плацу. Очень требовательный к дисциплине, внешнему виду своих слушателей: ходить, не сгорбившись, не опуская плеч, подтянув живот, сидеть, не развалясь на стуле, вставать быстро, при ответе держаться по стойке "смирно". Муштровал, словно пред ним не группа молоденьких девушек, а будущие прапорщики. Однако все его слушались беспрекословно. Его требования казались естественными и ропота не вызывали, тем более что сам он представлял образец безукоризненной дисциплинированности.

Мужской состав старших курсов, хорошо уже знавших майора Россихина, был от него без ума. Уважали и любили с сыновней преданностью. Для них майор устраивал походы, военные игры, тактические учения, что так им всем пригодилось в недалеком будущем. Нас же на первом курсе учили разбирать и собирать винтовку, а затем и автомат с круглым диском, водили еженедельно в тир, где мы стреляли по мишеням из малокалиберной винтовки. Из других военных премудростей запомнились занятия по картам и планам, на которых были изображены фольварки периода Первой мировой войны. Изучали воинские звания и их отличительные знаки и т. д. Ушедшие впоследствии на войну ребята с благодарностью вспоминали майора Россихина. Все знания и навыки, полученные от него, очень пригодились в боевой обстановке.

В институте же о нем быстро забыли. Даже ни одного слова не нашлось для него в юбилейном сборнике, изданном к 50-летию института. Да и раньше начальство его не особенно жаловало. А между тем на фронте у него погибли два сына, больше детей не было. Александр Васильевич, по-видимому, об институте тосковал, я не раз встречала его на Никольской улице. Однажды, уже после войны, видела, как он стремительно вошел в институт, хотел подняться наверх, потом круто повернулся и также стремительно вышел. Я даже не успела его окликнуть. Выбежала на крыльцо, а его и след простыл, смешался с толпой людей. До сих пор жалею, что не смогла с ним поговорить. А ему, может быть, и нужно-то было только слово участия, искал знакомые лица, с кем бы вспомнить прошлое.

Украшением Историко-архивного института всегда был наш знаменитый "теремок", памятник архитектуры XVI века, достопримечательность Москвы. Первое кирпичное здание русской синодальной типографии. Всегда его лелеяли, красили, реставрировали, водили к нему экскурсии туристов (1).

В сороковые годы это было вполне рабочее помещение. Правда, первый этаж был закрыт, там размещался какой-то склад, а на втором этаже находились два методических кабинета: справа от входа - кабинет архивоведения и истории, а слева - источниковедения. Так как читальный зал библиотеки тогда еще не функционировал, то для самостоятельной подготовки студентов им предоставлялись методические кабинеты. Кабинетом архивоведения заведовала Екатерина Ивановна Кириллова [7], а историческим - Рахиль Львовна Сирота [8]. В этих кабинетах были собраны все необходимые учебные пособия, карты, схемы и пользовавшаяся наибольшим спросом литература. Кабинеты отапливались старинными печками-голландками, облицованными древними изразцами. Там было всегда тихо, тепло и уютно. Екатерина Ивановна и Рахиль Львовна с готовностью выдавали нужную литературу. Я очень любила заниматься в этих кабинетах и довольно близко познакомилась с этими милыми интеллигентными женщинами. Они долго работали в институте, позже - как лаборантки соответствующих кафедр. Особенно я сдружилась с Е.И. Кирилловой. В какой-то степени она даже повлияла на мой выбор кафедры при поступлении в аспирантуру. Екатерина Ивановна пристально следила за моими успехами и всегда была в курсе всех моих дел.

Кабинет источниковедения был очень красив. Синий фон сводчатого потолка, латунные изображения солнца, месяца, звезд, разбросанных по нему, придавали кабинету изящество и сказочный вид. Там были сосредоточены все редкие книги по вспомогательным историческим дисциплинам, в том числе раритетные издания по палеографии, сфрагистике, альбомы древнерусской иконографической живописи, альбомы орнаментов и масса других интересных вещей. Все это предоставлялось студентам по рекомендации преподавателей. Книги можно было взять в руки, полистать, долго любоваться, проникаясь при этом душевным трепетом к историческим древностям. Иногда в кабинете находились Н.В. Устюгов или А.Н. Сперанский. Видя неподдельную заинтересованность студента, они подходили, завязывали беседу, давали пояснения, вызывая тем самым все больший и больший интерес к науке. Это делалось ненавязчиво, как-то по-домашнему просто. Лично у меня такое обращение вызывало невольное восхищение и преклонение перед этими замечательными людьми. Они умели легко, на ходу сообщать несведущим юнцам массу знаний и вместе с тем прививали им (т. е. нам) интеллигентные манеры обращения, приучали к хорошему русскому языку, невольно передавали лучшие традиции старой (дореволюционной) высшей школы новому поколению. Я с огромной благодарностью и любовью вспоминаю эти уроки общения с умными, просвещенными и благородными людьми. Так много они дали лишь своим присутствием в нашей жизни.

Примечательным человеком, почти таким же известным, как "теремок", в течение многих лет была Мария Ивановна Пармузина [9]. Она всю жизнь проработала в институте, не меняла места службы и фактически стала его символом.

Сидела она в переднем углу просторной комнаты напротив дирекции (ректората), на дверях комнаты висела скромная табличка "Учебная часть". Стрельчатые окна выходили на Никольскую улицу. Убранство комнаты дополняли роскошные стрельчатые двери орехового дерева с затейливой резьбой. Стояли много разностильных столов, стульев и один большой черный диван с полупродавленным сиденьем. Постоянно входили и выходили люди, и все они обязательно обращались к Марии Ивановне. Она всем быстро и четко отвечала, одновременно говорила по телефону, распекала студентов за пропуски занятий, давала звонки на лекции и перерывы, составляла расписание, разговаривала с преподавателями, сообщала им о передаваемых поручениях, заваривала чай, да мало ли что она еще успевала переделать за 8 часов своего каждодневного пребывания в институте. Говорила всегда ровным спокойным голосом, никогда не раздражалась, ни на кого не кричала. Академики и профессора пожимали ей руку, она держалась со всеми одинаково, ни перед кем не заискивала. В одном лице совмещая обязанности различных должностных лиц, она быстро и по-деловому решала все обращенные к ней вопросы. Все в ее руках спорилось, никого о помощи не просила, ни на кого не жаловалась. Со временем для выполнения функций Марии Ивановны были созданы самостоятельные подразделения с довольно значительным штатом. Студенты считали, что Мария Ивановна руководит учебной частью, а оказалось, что по штатному расписанию она всего лишь диспетчер.

Учебную же часть в мои годы возглавлял некто Баранов (между собой мы его называли "баронат"), но он практически ничего не делал. Имел квартиру при институте и находился, как правило, у себя дома, а если требовалось что-то подписать или его вызывал директор, Мария Ивановна посылала за ним курьера.

Более популярной личностью при учебной части, чем Баранов, являлся Б.Г. Слицан [10] ("слицанат" - на студенческом сленге). К его помощи Мария Ивановна обращалась в тех случаях, когда надо было отчитывать провинившихся студентов. Борис Григорьевич обладал в этом смысле особым даром: шумел, рокотал по всем правилам искусства, нагоняя страх на очередного проштрафившегося разгильдяя или чересчур злостного задолжника с "хвостами". После чего, довольный исполненной миссией, отпускал с миром. Тем не менее вызова в "слицанат" все студенты очень боялись. На самом же деле Б.Г. Слицан был очень добрым, милым человеком, окончил аспирантуру при институте, работал преподавателем на одной из специальных кафедр. Страдал от слабого зрения, носил очки с очень толстыми стеклами. В конце концов из-за быстро прогрессирующей слепоты покинул институт.

Личностный портрет института в предвоенный год был бы неполным, если не сказать хотя бы о некоторых наиболее запомнившихся студентах. Несомненно, очень колоритной, яркой личностью как по внешности, так и по существу был Сократ Аветисян. Он в 1941 г. окончил институт. Когда я поступила, он был на четвертом курсе и возглавлял комитет комсомола. Типичный южанин с горячим темпераментом и доброй душой. Умел говорить зажигательные и одновременно умные, логически стройные и продуманные речи. Он был немного старше своих однокурсников, на его голове уже формировалась ранняя лысинка. Учился хорошо и, вероятно (не будь войны), поступил бы в аспирантуру. К окончанию последнего (в то время четвертого) курса он сложил обязанности секретаря комсомольской организации. Вместо него был избран Володя Дунаев, в начале 1941 г. еще студент третьего курса. Володю я знала чисто визуально. Сказать о его человеческих достоинствах ничего не могу, но они у него, безусловно, были, и немалые, если судить по тому, как дружно его избрали комсомольцы на место Сократа.

Два вожака, два патриота, увлекшие за собой добровольцев на фронт и погибшие сразу же в первые июльские дни 1941-го. Все, кто знал их, искренне скорбели, плакали и сожалели об их безвременной гибели. Они с достоинством отдали свои жизни за Родину как настоящие комсомольцы, у которых пылкие слова не расходились с делом.

Некоторых студентов я знала немного ближе. Например, по совместной работе в стенгазете "Историк-архивист" я сталкивалась с замечательно талантливыми ребятами, такими как художники Коля Чернявский, Женя Лепин и одареннейший поэт Миша Соколов. В то время газета блистала карикатурами Коли, стихами Миши и общим внешним оформлением Жени. Появление каждого свежего номера газеты было событием, встречалось бурным оживлением. Собирались огромные толпы благодарных читателей. Они нависали над газетой, как пчелиный рой, сгрудившись в кучу. Читали вслух, громко хохотали над меткими, броскими, выразительными карикатурами, узнавая проворную и точную руку Коли Чернявского, и взахлеб упивались Мишиными стихами. Мальчики действительно были очень талантливые и одаренные. Быстрый, порывистый, подвижный жгуче-черный Коля и голубоглазый, светловолосый задумчивый волжанин Миша были любимцами всего института. Стихи Миши читали, переписывали и учили наизусть, а рисунки и карикатуры Коли в изобилии гуляли по всем аудиториям.

Коля, Миша и Женя были в числе добровольцев, с первых дней войны ушедших на фронт. Миша Соколов и Женя Лепин вскоре погибли. Живчик Коля "отделался" тяжелым ранением. Вернувшись с фронта инвалидом, окончил художественное училище и впоследствии долгие годы работал главным художником на Центральном телевидении. Женился на своей однокурснице, очаровательной девушке с белокурыми локонами вокруг высокого лба, спокойной, выдержанной умнице Наташе Демидовой, ставшей сначала кандидатом, а потом и доктором исторических наук. Наталья Федоровна - большой знаток русского Средневековья, много лет проработала в ЦГАДА, а затем в академическом Институте российской истории.

Когда летом 1941-го основной состав самых талантливых членов редколлегии "Историка-архивиста" убыл на ратные подвиги, выпускать газету выпала доля М.Н. Шобухову [11], а на подмогу он взял меня. Максим Никитич собирал заметки, много писал сам, а оформлять номер доверил мне. Конечно, мое оформление выглядело бледно по сравнению с номерами наших известных талантов, но деваться было некуда, я старалась, как могла. Думаю, что этот номер был последним в 1941 г.

Запомнился еще один талантливый юноша предвоенных лет - студент третьего курса Давид Воскобойник. Давид прославился своим замечательным голосом и легким общительным характером. У него был сильный, от природы поставленный тенор. Он любил исполнять песни из репертуара гремевшего тогда на всю страну Вадима Козина и старинные русские романсы (особенно удачно у него получался романс "Глядя на луч пурпурного заката"). Он пел часто и не только на концертах художественной самодеятельности, а всегда, когда выпадала свободная минутка и была свободна аудитория, где стоял рояль. Сразу же собиралась группа поклонников его таланта, а голос Давида звучал по всему институту. Давид, как и многие третьекурсники, сразу же с первых дней войны ушел на фронт добровольно. Где он воевал, не знаю, но войну закончил офицером. Остался в армии на многие годы. Получил звание полковника. После демобилизации работал еще в каких-то гражданских учреждениях. Женился на студентке моей группы Сарне Сломянской, которая тоже ушла на фронт сандружинницей. На фронте они встретились и всю войну прошли вместе. Сарна после войны окончила Историко-архивный. Работала в ЦГА РСФСР, была там заметным и отличным специалистом (2).

Гордостью студентов третьего курса, да и всего института был Женя Трофимов. Высокий плечистый парень, могучий сибиряк, отважный наш герой. Он отличился на Финском фронте в начале зимы 1940 г., куда добровольно отправился с батальоном лыжников. За успехи в бою получил орден Красной Звезды. Этот орден всегда блестел у него на груди, привлекая внимание девушек.

Перед началом Отечественной войны, весной 1941 г., Женя как член одного из московских аэроклубов был направлен на курсы военных летчиков. Курсы он окончил в конце лета, когда уже разгорелась война. Сразу же попал на фронт. Служил в истребительной авиации, сбил 22 немецких самолета, ни разу не был ранен, получил звезду Героя Советского Союза. После войны остался в авиации, окончил Академию военно-воздушных сил. Дослужился до звания полковника, имел множество правительственных наград, от которых звенела грудь. Ждал присвоения звания генерала и назначения начальником Армавирского летного училища. Однако после несчастного случая с одним из курсантов движение ходатайства о генеральском звании было приостановлено. Приезжал на юбилейные торжества в институт, выступал перед студентами, читал свои стихи, имел шумный успех. В начале 1980-х годов Женя умер от тяжелой неизлечимой болезни.

На этом я прерву зарисовку череды портретов студентов в предвоенном году. Обо всех не скажешь, да многих уже и не помню. Остановлюсь лишь на одной памятной бытовой сценке из жизни первокурсниц, которая, пожалуй, весьма характерна для того времени.

Первой в моей жизни экзаменационной сессии предшествовала встреча Нового, 1941-го, года. Осенью 1940 г. постановлением Совнаркома СССР были отменены бесплатное обучение в вузах и выдача стипендий студентам. Однако делалась одна небольшая оговорка: отличникам учебы стипендия сохранялась. Таким образом, все жившие со мной в одной комнате девушки, поступившие на первый курс как отличницы, в течение всего первого семестра стипендию получали. Приближавшаяся сессия должна была послужить для нас весьма строгой проверкой, подтвердить или не подтвердить звание отличника. Это здорово било по самолюбию. Да и сам факт материального обеспечения тоже немало значил. В то время на 140 руб. стипендии очень худо, но все-таки можно было просуществовать. Поэтому предстоящей сессии очень боялись, дрожали ужасно. Во что бы то ни стало надо было не подкачать, добиться отличных результатов. Поэтому все мы усердно старались. С получением же декабрьской стипендии произошла заминка, нам ее накануне Нового года не выдали. Мы оказались буквально с последними грошами.

Часов в 9 вечера 31 декабря, оторвавшись от конспектов и учебников, мы стали постепенно собираться в своей комнате. Глядя друг на друга ошалелыми от наук глазами, медленно приходя в себя, стали соображать, что ведь Новый год на носу, а мы, увлеченные подготовкой к экзаменам, совсем о нем забыли. Начали судорожно шарить по карманам и сумкам в поисках денег, извлекать из тумбочек завалявшиеся продукты. Кое-что наскребли. Оказалось, что есть в наличии по две-три картофелины на нос, несколько луковиц, граммов 300 - 400 колбасы (на всех), подсолнечное масло. Этим съестные ресурсы для праздничного стола исчерпывались. Пересчитали наличные деньги и совсем приуныли. Подумав немного, я очень важно и авторитетно заявила, что и на эти деньги можно кое-что купить. Девчата радостно завизжали и решили за праздничными припасами отправить меня, раз я такая изобретательная. Но мне не в чем было идти: ударил первый приличный мороз, а зимнего пальто я тогда не имела, на ногах парусиновые туфли с галошами. Одежда явно не по сезону. Стали меня обряжать. Дали чье-то пальто на ватной подкладке с большим воротником, завернули голову в чей-то теплый платок, на ноги нашлись валенки. Так стихийно, но абсолютно по-деловому начался новогодний маскарад. Присутствие выдумщицы Светы Кукреш придавало предпраздничным сборам все нарастающее веселье. Если провожали меня с натянутыми улыбками недоверия, то встретили взрывом дружного хохота. Я вернулась запорошенная снегом, сияя раскрасневшимися от мороза щеками и с победным видом выложила на стол две буханки черного хлеба, килограмм маринованных килек и полкило самых дешевых конфет - подушечек в сахаре, стоивших тогда 44 коп. сто граммов.

К моему возвращению сварили картошку, пережарили лук с подсолнечным маслом и щедро полили им горячую картошку. Оставшиеся луковицы порезали колечками и украсили ими разложенную по тарелкам кильку, разрезали хлебные ржаные кирпичики, из кубовой принесли огромный медный чайник кипятку, заварили чай, разделили поштучно конфетные подушечки. И пошел у нас пир горой. Шум, гам, шутки, смех. Никакого вина, никаких тостов, даже боя часов не было (или не услышали его за поднявшимся гвалтом?). Пировала бурлившая в нас молодость, и этого было вполне достаточно. Продолжался маскарад (в духе "Принцессы Турандот": полотенца с кистями, шали, халаты - все пошло в ход). Выдумки били через край. Читали стихи. Пели песни. И танцы, танцы... Всполошили всех. К нам присоединились девочки и мальчики из других комнат.

Это было наше последнее веселье в мирный год перед надвигавшейся бурей. Но мы о ней еще не знали.

Тучи над городом

Незаметно пролетел второй семестр первого курса. Подошла пора новой сессии. Все экзамены, как и в первую сессию, я опять сдала успешно. Осталось только 23 июня 1941 г. сдать последний экзамен по немецкому языку. Он для меня трудностей не представлял, в благополучном его исходе я не сомневалась. Заранее купила билет для поездки домой на каникулы в предвкушении долгожданного отдыха и встречи с родными.

В воскресенье 22 июня с утра я безмятежно готовилась к завершающему экзамену. Солнечный день. Тепло. Настроение отличное. Окна распахнуты. В них вместо обычных утренних передач из репродукторов - ревущий рокот бравурной музыки. Уши глохнут от диких джазовых ударов. Голова отказывается воспринимать примелькавшиеся немецкие тексты в учебнике.

Вдруг все оборвалось. Внезапная тишина. Наступила непонятная пауза. Все невольно тоже притихли и как-то внутренне сжались. Наконец мощный голос Левитана резанул по сердцу: "Внимание! Внимание! Говорят все радиостанции Советского Союза. Через пять минут будет передаваться важное сообщение советского правительства". И это леденящее душу "Внимание! Внимание!" повторялось несколько раз. Все замерло в тревожном ожидании. Люди стали скапливаться у уличных репродукторов. Остановились трамваи. Наконец заговорил Молотов. Заикаясь больше обычного, он сказал, что враг внезапно перешел границу. Война...

В одно мгновение мирная жизнь ушла в прошлое. Мечты о каникулах показались будничными, наивными. Прибежала в свою комнату. Глянула в окно на Театральную площадь. У репродукторов сгрудились толпы безмолвных людей. Тревожно нависшую тишину внезапно пронзил лязг трамвая в Охотном ряду. Он вывел из оцепенения. Толпа зашевелилась. Прохожие инерционно пошли по своим делам. Я вернулась к учебникам.

Началась жизнь в военных условиях.

На другой день, машинально сдав экзамен, держу в руках свою пятерочную зачетку, совершенно сбитая с толку. Руки дрожат. Мечты сбылись, стипендии добилась, а радости нет. Мучает безответный вопрос: "Что дальше?"

Первое распоряжение дирекции: каникул не будет, продолжаем учиться по сокращенной программе, вместо четырех лет - два года. Начало занятий 1 августа 1941 г. Уезжать домой никому не разрешается. Все девушки поступают в распоряжение Свердловского райвоенкомата. Разносить повестки мобилизованным. В военкомате шум, неразбериха. Заранее разработанные мобилизационные планы сразу же сорвались: нахлынули толпы добровольцев, непредусмотренные планами. Охваченные патриотическим подъемом лучшие коммунисты и комсомольцы рвались в бой. Боялись, что вдруг война закончится без их участия. Под влиянием многолетней пропаганды все были уверены, что война будет краткосрочной, мгновенной, враг будет разгромлен на своей территории.

В нашем институте энтузиастов, готовых немедленно двинуться на фронт, было очень много - почти все ребята третьего и четвертого курсов. Некоторые из них в мае-июне были на практике в других городах. Осаждая поезда, все срочно вернулись в Москву и немедленно - в военкомат. Конечно, Историко-архивный институт не был исключением. Поэтому все военкоматы Москвы оказались буквально на осадном положении.

Мне достались Тверские-Ямские улицы. Повестки. Их не успевали заготавливать. Хорошо помню эти шероховатые серо-зеленые клочки бумаги, отпечатанные типографским способом. На них от руки срочно вносили фамилии и адреса мобилизованных. Мы получали толстые пачки этих повесток, разносили их, приходили за новыми и опять в путь.

Встречали нас большей частью взволнованные, настороженные глаза матерей и жен, иногда - нарочито бравурные голоса молодых мужчин. На третий-четвертый день все уже понимали, что за этими бумажками - страшная бездна. Я ходила из одной квартиры в другую в подавленном состоянии, отлично сознавая, что приношу людям. Ощущение горького осадка до сих пор саднит душу.

С первых дней активно заработала Московская служба ПВО. Вводилось полное затемнение улиц. Окна наглухо запечатывались специально изготовленными шторками из черной плотной бумаги, которые на день можно было поднимать за укрепленные на них шнуры, кроме того, окна задергивались плотными длинными шторами. Стекла заклеивались белыми тряпочными полосками крест-накрест, что якобы могло защитить их от взрывной волны. Улицы очень скупо освещались лампами синего цвета слабого накала. Огромные стеклянные витрины магазинов закладывались мешками с песком. В небе повисли аэростаты. Каждый вечер их разводили девушки в защитных комбинезонах с противогазными сумками на боку. Аэростаты держались на длинных веревках. Вечером их отпускали, аэростаты занимали свои места в воздухе на высоте около 1000 метров, создавая защитное кольцо вокруг Кремля и близлежащего центра. Утром их убирали "спать" на крышах домов, а вечером все повторялось снова. Кремлевские рубиновые звезды укутывались особыми чехлами.

На каждом объекте создавались отряды МПВО в составе противопожарных, санитарных бригад и службы оповещения. В задачу последних входило постоянное дежурство у телефона штаба объекта, предупреждение населения о начале налета, сопровождение больных, детей и стариков в бомбоубежище, а после отбоя - поиск пострадавших, вызов санитаров, пожарных и т. д. Именно в такую бригаду попала и я.

Вначале все это серьезно не воспринималось, никто в налеты немецких самолетов на Москву, разумеется, не верил. Однажды, когда основные мероприятия по подготовке к воздушным налетам были закончены, часов в 10 вечера слышим: "Граждане, воздушная тревога!" Все отряды МПВО заняли свои места. Послышалась стрельба зениток, прожекторы перекрещивали лучи в поисках вражеских самолетов. Очень хотелось посмотреть, что происходит. Вышли, посмотрели, оказалось, что очень красиво, но жутко. Часа через два из репродукторов раздались успокоительные слова: "Граждане, учебная воздушная тревога отменяется. Отбой". Все радостно вздохнули. Посмеялись и пошли спать.

И вот наступило 22 июля, ровно месяц спустя с начала войны. Немецкие войска продолжали стремительное наступление. Жители Москвы, в том числе кое-кто из девушек нашего института, уехали рыть окопы под Смоленском. Вечером, точно в 22 часа, объявили воздушную тревогу. Как раз накануне нас из общежития при институте перевели на Б. Андроньевскую. Услышав голос диктора, мы с Лелей Кашкабаш решили, что это, наверное, очередная учебная тревога, и в бомбоубежище не пошли. Остались в комнате на втором этаже. Примерно через полчаса начались взрывы. Рвались бомбы и в центре, и на окраинах по заранее разведанным целям. Земля дрожала, трещали зенитки, сверкали прожекторы, кое-где небо прорезали огненные шлейфы первых сбитых немецких самолетов. На окраинах полыхали зарева горящих складов, овощехранилищ и деревянных лачуг бедных жителей, изобильно ютившихся тогда буквально за кольцевой железной дорогой. Зрелище было страшное до ужаса. Одни самолеты, отбомбившись, улетали, за ними следовали полчища других. Пронзительное: "з-з-з-з-з" - взрыв рядом, но не твой дом. Слава богу! Пронесло. И снова "з-з-з-з-з..." Гул и грохот падающих бомб продолжались до 4 часов утра. В четыре - отбой. Рассветало. Дождавшись отмены комендантского часа, мы с Лелей пошли пешком по пустынным улицам в институт. Трамваи не ходили: местами были повреждены электрические линии, пути. До площади Ногина (Зарядье) разрушенных домов было мало, но выбитые осколки оконных стекол устилали все тротуары. Шли по проезжей части улиц. Особенно пострадали окна верхних этажей зданий ЦК, Политехнического музея. То, что было закрыто мешками с песком на первых этажах, уцелело. На площади Дзержинского, на Никольской улице - воронки от взорвавшихся бомб. На Никольской упало 16 бомб небольшого калибра. Самолет летел к Кремлю и по пути, видимо, уже подбитый, сбрасывал бомбы. Они падали через каждые 50 метров и повредили водопровод, канализацию и другие подземные коммуникации, располагавшиеся под проезжей частью. Вся улица в воронках. Одна из бомб попала в здание напротив института, где тогда находились магазин Морфлота, ателье, булочная. На здание ТАСС, через два дома от ГУМа, упал подбитый зенитками немецкий самолет. Здание полностью сгорело, остался только остов - стены, покрытые зеленоватыми глазурованными плитками. Когда мы подходили, здание догорало. Пахло гарью. Пожарные ликвидировали остатки пожара, вытаскивали обломки немецкого самолета с фашистскими крестами на крыльях.

На наш институт упало 18 зажигательных бомб. Ребята, дежурившие на крышах, все их сбросили вниз и загасили в песке. Вообще по Москве зажигательных бомб было сброшено очень много. Там, где противопожарные отряды действовали быстро и умело, пожаров удалось избежать. В институте даже многие стекла уцелели, так как больших окон у нас почти не было, а мелкие стекла, заклеенные тряпочками, выдержали удары взрывных волн бомб сравнительно небольшой мощности.

В целом же по городу ущерб от первого налета был огромен, хотя главной цели неприятелю достичь не удалось: на Кремль не упало ни одной бомбы. Здания ЦК уцелели. Больше всего пострадали окраины. Овощехранилища тлели несколько дней. Только через две недели нас послали расчищать овощехранилище Свердловского района, пожарище которого занимало несколько гектаров. Была мобилизована масса людей, студенты, конечно, в первую очередь. Слой угля, гари, золы, обгоревших бревен (хранилища были деревянными) достигал полуметра, местами больше. На расчистке действовало много грузовых машин, вывозивших мусор, но чистили мы все лопатами и носили до машин на носилках. Грейдеров, бульдозеров, самосвалов тогда еще не было. Тысячи людей копошились в черном месиве пожарищ. Все почернели как шахтеры, но постепенно, метр за метром, отвоевывали площадь в десятки гектаров для постройки новых хранилищ под урожай на первую военную зиму. Как долго мы туда ходили, что надевали, как отмывались потом, сейчас уже забыла. Всю эту грязную и тяжелую работу одолели в установленные сроки. Представители райкома и райисполкома нас душевно благодарили.

С 22 июля бомбежки повторялись каждый вечер. По мере уменьшения светового дня они начинались все раньше. Еще засветло около станций метро выстраивались длинные очереди: старики, женщины с детьми. В руках подушки, одеяла, сумки с едой, бутылки с водой, термосы. Многие держали на руках маленьких детей. Движение прекращалось в 22 часа, и людей пускали в метро как в бомбоубежище. Они занимали вестибюли, спускались на рельсы в туннели. Молодежь в метро не ходила. Я вообще ни по одной тревоге не была в метро. Во время тревог мы, члены отрядов ПВО, занимались заданными нам делами.

Однажды и мне подошла очередь дежурить у телефона на главном посту в штабе ПВО института. Объявили воздушную тревогу. Вскоре началась бомбежка. Вражеские самолеты рвались к Кремлю. Однако усиленным огнем зениток к центру бульшую часть из них не допустили. Прорывались единицы. Прорвавшиеся же бросали очень тяжелые бомбы. У них звук более низкий. Слышу мощное "з-з-з" стало раздаваться все ближе и ближе. Однако странно: бомба свистит, а взрыва нет. Наконец свист над самым ухом, бомба явно летит на нас... Взрыва опять не последовало. Утром выяснилось, что тонные неразорвавшиеся бомбы лежат: одна - во дворе гостиницы "Москва", другая еще ближе - во дворе гостиницы "Метрополь". Вместо взрывателей - капсулы, в которых записки: "Rot Front, Кommeraden! Wir sind zusammen!" (3) В первые дни войны таких случаев было немало. Немецкие коммунисты помогали, как могли, благодаря чему я отделалась лишь испугом. Впрочем, даже не могу сказать, какое это было состояние. Несмотря на грохот бомб, стрекотание зениток, я, находясь совершенно одна в пустом здании, старалась держать себя в руках и даже пробовала читать книгу, лежавшую передо мной на столе. По правде сказать, в момент, когда свистят над головой бомбы, что-то невольно сжимается внутри и холодеет. И вот чуть забрезжил рассвет - пришел отбой. Постепенно стали возвращаться ребята с дежурства на крыше <…>

1 августа 1941 г. на нашем втором курсе начались занятия. Набора на первый курс тогда еще не было. Из всех лекторов врезались в память только двое: А.В. Чернов [12] и М.М. Себенцова [13].

Анатолий Васильевич Чернов пришел на первую лекцию, несмотря на летнюю жару, в подчеркивающем его стройную фигуру элегантном темно-синем бостоновом костюме, в белоснежной сорочке с туго стягивающим его тонкую шею воротничком и галстуке. На вид ему тогда было лет тридцать пять. Высокий лоб обрамляли коротко подстриженные темные волосы, на носу - круглые очки в черной оправе из целлулоида. В уголках губ спряталась едва заметная усмешка. Слегка глуховатый голос, чуть заметный новгородский говор, выделяющий звук "о". Мы его видели и раньше. Кое-что уже о нем знали. Знали, что живет в отдельной комнате общежития на Б. Андроньевской. Разведен. Жена его оставила. Болен туберкулезом. До института работал в ГАФКЭ (ныне РГАДА). Окончил аспирантуру в Историко-архивном. Быстро написал первый учебник по организации архивного дела. Защитил кандидатскую диссертацию. Немногословен. Раньше, когда на курсе были ребята, выходил из аудитории, курил с ними во время перерыва, слушал их разговоры, скупо бросал отдельные слова или фразы. Молодежи не сторонился.

Теперь мы его увидели и услышали сами. Анатолий Васильевич на лекции говорил медленно, тщательно обдумывал каждое слово и точно ставил его на свое место. Смотрел не на аудиторию, а устремлял взор в угол окна. Монотонность его голоса не утомляла. Конспекты получались добротные, доходчивые, готовиться по ним к экзаменам было легко. Даже жаль, что он написал только один учебник. Учебники ему явно удавались. Если бы написал больше или если бы издали стенограммы его лекций, по ним бы до сих пор студенты учились. Историческую науку он обожал. Считал ее главным стержнем своей жизни. Долго, упорно и тщательно работал с документами Разрядного приказа. Написал по ним блестящую монографию. Защитил, получил докторскую степень, но это уже много лет спустя после войны, будучи заведующим кафедрой и заместителем ректора по научной и учебной работе.

Мария Михайловна Себенцова начала у нас тем летом читать историю Средних веков. Перед нами стояла пожилая дама. Высокая, слегка располневшая. Старомодная прическа из собранных сзади в пучок заметно поседевших волос. Лицо открытое, овальной формы, высокий лоб, умные проницательные глаза. Родинка над верхней губой. Хорошо поставленный голос, простая, без вычурности, речь. Строгая белая блузка, черная длинная юбка. Подчеркнуто строгие манеры. Мне показалось, что она очень похожа на хранившиеся у мамы многочисленные портреты классных дам или начальницу гимназии. М.М. Себенцова долго работала в Московском педагогическом институте, там было ее основное место работы, а в Историко-архивном - по совместительству. Она заведовала у нас кафедрой всеобщей истории. Мария Михайловна читала лекции без всяких конспектов, иногда прогуливалась вдоль аудитории, а чаще ходила около кафедры. Ее голова удерживала в памяти огромную массу фактических данных, дат, имен, фамилий. На первых порах неведомые нам Меровинги, Капетинги, потом различные Вильгельмы, Генрихи, Людовики и проч., проч. Войны, присоединения новых земель, укрепление государств. Однако все это разрозненно, одна страна как бы повторяла другую, только с иными именами королей. Главное же не выделялось. Стержня не чувствовалось. Факты не обобщались и не анализировались. Вероятно, это были традиции пединститута. Так же потом преподавали и окончившие пединститут учителя.

Однажды, в конце августа, М.М. Себенцова поднялась на кафедру и просто сказала: "У меня разбомбили дом. Мы с мужем были на даче у его матери. Приехали - дома нет. Все пропало. Есть жертвы. Дом оцепила милиция. Я в первый раз рада, что у нас нет детей. Диссертация моя тоже погибла... Так на чем мы остановились прошлый раз? А! Вспомнила. Продолжим..." Я взялась за перо. Рука слегка дрожала. Подумала: "Что перед нами? Напускное спокойствие или перегоревшее за одну ночь горе?"

О своей работе над докторской диссертацией Мария Михайловна стала нам говорить чуть ли не с первой лекции, предварительно сообщив, что она хорошо владеет французским языком, слушала лекции в Сорбонне. Написала и защитила кандидатскую диссертацию по тематике французского Средневековья и работает над докторской. Ей не хватает архивных данных, очень нужно бы побывать еще разок в Национальном архиве Франции, чтобы добрать недостающий материал и проч. И вот это драгоценное детище ее жизни погибло во время бомбежки.

Никаких других воспоминаний о занятиях второго курса в 1941 г. у меня не осталось. Да и занятия эти стали все больше и больше носить эпизодический характер. Студентов постоянно отвлекали на какие-то общегородские нужды (вроде расчистки пожарищ). Стали постепенно разбредаться и сами студенты. Кто-то пошел учиться на медсестру. Эти девушки потом попали на фронт сандружинницами или дежурили в госпиталях. Кого-то послали на рытье окопов. Аудитории почти пустовали.

Многие студенты стали уезжать домой. В нашей комнате первой уехала Сима Тульчинская. За ней приехал кто-то из родственников. Я ее провожала на Казанском вокзале. Впервые увидела, как проходила эвакуация москвичей на восток. Официально в первую очередь эвакуировались семьи с малолетними детьми, но на самом деле уезжали многие. От Казанского вокзала отходили эшелон за эшелоном вне всякого расписания. Вагоны набивались до отказа. Страшные давки при посадке. Спешили захватить хоть какое-то место. Вещи подавали в окна. Визг, крики, плач детей, ругань. С таким же трудом втискивалась и Сима. Один из ее чемоданов мы еле-еле протолкнули в окно. Так выглядело стихийное бегство из Москвы. Со временем характер эвакуации обрел более организованную форму. Стали использовать специально оборудованные товарные вагоны (теплушки), но все равно хаос, толкучка, давка, крики, визги так и сопровождали передвижение по железным дорогам всю войну и даже несколько лет после ее окончания. К порядку, вежливости, уступчивости народ так и не приучился.

Окончив курсы, ушли на фронт Зина Чивина, Сарна Сломянская. Нина Мешкова, Валя Брехова стали цензорами. Мирра Бартал и Оля Гусева, жившие недалеко от Москвы, подались домой. Мы с Лелей Кашкабаш поступили на курсы шоферов, занимались все лето. Однако, когда дело подошло к концу, меня признали непригодной для работы на грузовых автомобилях. Леля без меня тоже перестала ходить на курсы.

И вот однажды обнаружилось, что из нашей второй группы осталось трое: Леля Кашкабаш, Алексей Шведов и я. Как-то собрались мы все втроем и Алексей сказал: "Что же вы, девочки, в Москве сидите? Почему домой не уехали?" Леля ответила, что у нее уже дома нет (Донбасс), а вот Нине пока еще можно уехать. Шведов кивнул одобрительно головой. Я задумалась. Алексей человек авторитетный, зря слова не скажет. Он был старше лет на десять. До института работал в редакции местной газеты города Ржева, его корреспонденции печатал "Гудок". Носил форму железнодорожника со значком "Почетному железнодорожнику" на груди. Член партии. Пользовался у всех нас большим авторитетом. Умница (4). К его словам следовало прислушаться. Но меня резануло слово "пока" в совете Лели. "Что значит "пока"? - подумала я. - Разве и на Кубань враг доберется? Это совершенно невозможно". Сила довоенной пропаганды все еще продолжала воздействовать на мое сознание. Происходившее вокруг я все еще не могла оценить здраво. По-детски верила, что вот-вот немцев остановят, прогонят назад и все пойдет по-старому. Это "вот-вот" ожидалось страстно, с надеждой и верой, что усилия наших солдат одержат верх. Однако чуда все не происходило. Наконец я решила, что, пожалуй, и мне пора собираться в дорогу. Пошла к Б.Г. Слицану. Спрашиваю: "Что делать? Занятий нет. Может быть, следует ехать домой?" К моему удивлению, Борис Григорьевич ответил: "Конечно, следует, и как можно скорее. Толку от вас таких (он пренебрежительно оглядел мою неказистую фигуру и очки на носу) здесь нет никакого, а кормить вас надо, а где взять еду, ты подумала?" Я, конечно, об этом не думала никогда. Такой оборот дела меня крайне удивил. "Все склады разгромлены, сама видела, - продолжал он. - А откуда, на чем и как подвозить продовольствие для москвичей? Как нам приходится выбивать каждую карточку для вас, ты знаешь? Пиши заявление и уезжай, пока не поздно". Опять "пока". Да что же это такое? Я все еще не могла осмыслить угрозу, нависшую над Москвой. Заявление написала, резолюцию на временное прекращение учебы немедленно получила. Но уехать оказалось не так-то просто. Казанский вокзал не узнать. Он стал страшен. Тысячи разъяренных людей с мешками, узлами, чемоданами через плечо бегали, суетились, кричали, плакали, спали, сидели на лавочках и на полу. К билетным кассам не пробиться. Я пошла на Павелецкий. Там та же картина. На Курском народу поменьше, но поезда на юг отменялись один за другим. По дороге поезда бомбили немецкие самолеты. Как всегда помог случай. Меня разыскал муж моей двоюродной сестры, офицер. Был проездом в Москве, ехал с фронта за пополнением своей части. Он-то и помог мне с билетом и даже проводил, т. е. ухитрился всунуть меня в теплушку. Так что самых тревожных событий в Москве (октябрь-декабрь 1941 г.) я не переживала. О них я узнавала из писем Светы Кукреш. Ей ехать было некуда. Бабушка одна осталась в Киеве. Света и не собиралась к ней. В отличие от меня, она более здраво смотрела на вещи и предвидела, что трагическая судьба Киева предрешена. Она оставалась в Москве до 16 октября 1941 г. В ночь на 16 октября начальства в институте не стало. Директор института И.И. Мартынов [14] бежал в неизвестном направлении, прихватив с собой приличную сумму денег из кассы, которые предназначались на зарплату сотрудникам и стипендии студентам, отправлявшимся в эвакуацию или остававшимся в Москве, а также продовольственные карточки. Куда девался сей "храбрый муж", никто не знает. Следы его затерялись в истории, и он был благополучно предан забвению.

Светлану же в числе немногих студентов и сотрудников института прихватил с собой Главархив с эшелоном, в котором эвакуировались наиболее ценные фонды центральных архивов и некоторая часть работников как главка, так и архивов. Эшелон направлялся в г. Энгельс, за Волгу. Потом Светлану перевели в Новосибирск, оформили на работу техническим сотрудником. Она получила какую-то крышу, скромную зарплату и карточки. Конечно, были огромные трудности. Я же, приехав к родителям на Кубань, вскоре начала работать санитаркой в госпитале. Новости узнавала главным образом по радио. Центральные газеты приходили с большой задержкой. Упорная битва под Ржевом, Тихвиным, окружение Ленинграда и его блокада. Окружение и потеря Киева. И вот уже налеты немецких самолетов на Ростов-на-Дону, до пятисот самолетов эшелонами через каждые два часа. Гитлер рвался к нефтяным районам: Майкоп и далее - Баку. Однако пока что немцев удалось отогнать от Ростова.

Наконец победная битва за Москву! Первая настоящая победа наших войск. Об этом много написано лучшими писателями и журналистами. Немцы разбиты, позорно бежали. Вся страна радостно вздохнула. Наконец-то мы их одолели!

В конце января или в феврале 1942 г. после долгого перерыва пришло письмо от Светы Кукреш. Она уже в Москве. Институт возобновил работу. Директор - Павел Петрович Смирнов. Ура! Немедленно пишу письмо. Прошу и меня вернуть на учебу. Ответ получила только в мае. Письмо датировано апрелем. Писали его от имени Павла Петровича на бланке директора института, а в конце стояла его собственноручная подпись. Однако при всем его бодром тоне оно принесло разочарование. Надо ждать. Да и шутка ли теперь пробраться в Москву, в которой по-прежнему народ кормить было нечем, а все дороги с юга перекрыты.

С наступлением лета, которого, по словам Павла Петровича, мне следовало дожидаться с надеждой вернуться в институт, Гитлер стал развертывать "клещи" вокруг Сталинграда и решительно двинулся на юг. Дорогу на Кавказ закрывал Ростов. Там с переменным успехом шли долгие, упорные бои. Ростов много раз переходил из рук в руки. В конце июля 1942 г. наши войска не выдержали натиска и отступили в сторону Сталинграда. Дорога на Кавказ через Старо-Минскую, Тимашевскую, Краснодар осталась без всякого прикрытия. Не проходило дня, чтобы радио не приносило скорбную весть о сдаче очередной кубанской станицы.

6 августа 1942 г. немецкие войска заняли ст. Тимашевскую, где проживали мои родители и я. Однако термин "заняли" в применении к этому маневру не совсем точен. Они ее просто прошли без задержки. В 14 часов группа мотоциклистов, как потом мы узнали, - отборный отряд альпинистов, предназначенных для захвата Кавказских гор, подошел к нашей речке. Солдаты искупались, пообедали и стремительно двинулись дальше на юг. Только к вечеру дотащились телеги с румынами. Их солдаты и составили оккупационный гарнизон в Тимашевской, как и в других районах Кубани. Житница России попала в руки румынских солдат-мародеров. Однако это уже другая тема, и ее развивать здесь неуместно.

Оккупация длилась 6 месяцев. 3 февраля 1943 г., в день сдачи немецких войск в Сталинграде, в Тимашевку вступили части Красной армии. Какая радость! Опять пришли родные, русские солдаты.

Теперь я работала на восстановлении железной дороги, так как оккупанты успели сузить колею железнодорожного полотна до общеевропейских стандартов и взорвать мосты при отступлении.

Конечно, срочно пишу письмо в Москву в институт с просьбой о восстановлении в правах студента, однако ответа все нет и нет. Решила, что мне уже не видать Историко-архивного института при Главархиве НКВД СССР, поскольку на меня легло пятно пребывания в оккупации. Приуныла. Что делать? Чтобы не терять год, поступила в Кубанский институт сельского хозяйства. Окончила первый курс, тоже получила все отличные оценки за оба семестра. Почти совсем смирилась с участью стать агрономом. Вдруг получаю вызов из Историко-архивного. Теперь-то я его уже не ждала.

Возвращение

Получение вызова произошло довольно забавно. Был теплый летный день. Мы с отцом веяли семечки со своего огорода. Вдруг подходит милиционер, спрашивает Н.А. Алявдину. Я, испугавшись и еле проглотив невесть откуда взявшийся комок в горле, слабым голосом робко призналась, что это я. "Собирайтесь, Вас вызывает начальник районной милиции!" - привычно строго сказал он. У меня совсем душа ушла в пятки. Милиционер благодушно садится на крылечко, закуривает, ждет, пока я умоюсь, оденусь. Ведет меня в милицию, расстояние около трех километров, идем молча. Подходим к кабинету начальника. Мой провожатый стучит, открывает дверь. В комнате начальника сидят еще несколько милицейских офицеров, рангом пониже. "Товарищ начальник! Я привел Вам Алявдину", - докладывает провожатый. Вдруг начальник встает, выходит из-за стола, протягивает мне руку, улыбается, приветствует. Все подчиненные тоже встают и тоже улыбаются, как по команде. Я ничего не могу понять. Почему вдруг такая честь? Что все это значит? Начальник милиции, вкладывая в свои слова всю вежливость, на которую был способен, наконец заявил: "Нина Александровна, мы Вас побеспокоили потому, что на Ваше имя получен вызов в Москву за подписью зам. министра внутренних дел СССР тов. Круглова". Тут-то наконец я поняла, почему мне оказан такой почет. Вся магия заключалась в этой фамилии. "Пропуск получите у начальника краевого отдела милиции", - продолжил тимашевский начальник.

На обратном пути из милиции невольно вспомнила Гоголя. Чиновники-то не переменились, подобострастие к высоким чинам все то же, хоть сто лет прошло, и власть другая, а люди все те же. Не знали тимашевские милиционеры, что я не только ни разу не видела зам. министра Круглова, но и слышала о нем в первый раз от них. Иначе едва ли бы гоняли за мной милиционера и вскакивали с мест при моем появлении.

Впрочем, магия фамилии Круглова аналогично повлияла и на начальника краевой милиции. Так же вставали, жали руку, улыбались и не только незамедлительно оформили пропуск, но и дали записку к начальнику вокзала на предмет получения билета из брони для элитных работников. Так что возвращалась я в Москву с комфортом - в купейном вагоне. Правда, поезд шел еще не через Курск, где как раз развертывалось великое танковое сражение, и даже не через вдребезги разрушенный Воронеж, а через Сталинград, вернее, через его ужасающие развалины. Там к восстановлению города еще не приступали, вместо вокзала стоял деревянный сарайчик, но железная дорога функционировала четко, поскольку это была единственная магистраль, связывавшая юг с центром. Через Сталинград мы ездили еще много лет, так как Курская и Юго-Восточная железные дороги пострадали от войны намного больше и на восстановление сложнейших систем всех служб этих дорог потребовалось и больше средств, и больше времени.

Вернувшись в Историко-архивный, я постепенно разобралась, кому на самом деле я была обязана своим возвращением. Отдел кадров в то время недолго возглавляла некто Шарапова (имя, отчество не помню) - жена одного из крупных генералов МВД СССР. Женщина властная, самоуверенная, с большим апломбом, к тому же красивая и статная. Она со всеми генералами министерства была на дружеской ноге, входила в любой высокий кабинет без доклада, запросто. Студентов она очень любила и всячески их опекала. Не без ее заслуг, очевидно, состоялось прикрепление преподавателей и студентов института к офицерской столовой МВД в Большом Комсомольском переулке, в которой по тем временам нас отлично кормили, и многое другое.

Она, как отдел кадров, ведала вызовом в институт отставших от учебы студентов прошлых лет. Безусловно, сыграло роль и письмо Павла Петровича, посланное мне в 1942 г., копию которого она нашла в моем личном деле. Вероятно, не очень хорошо разбираясь в географии и не выясняя, что относится к оккупированной зоне, что нет, она включила меня в список студентов, подлежащих вызову, и лично подписала его у Круглова.

Потом у меня были большие сложности с пропиской, очень долго меня гоняли по всяким инстанциям. Но когда я сказала о своих трудностях Шараповой, она немедленно сняла трубку, позвонила начальнику милиции Свердловского района Петрову, и все проблемы были мгновенно решены. На другой день я получила разрешение на прописку, и полковник Петров пожимал мне руку на прощанье с милой улыбкой. Таковы были власть и влияние этой женщины. А мне случайно повезло.

Я вернулась в Москву, как было указано в вызове, к 1 сентября. Однако занятия должны были начаться 1 октября. На месяц нам следовало отправиться для уборки урожая в подсобное хозяйство, которое теперь появилось у института.

Это хозяйство находилось на краю Бородинского поля. Недавно выстроенные небольшие деревянные домики, где мы жили, стояли в лесу, а огород с морковкой, свеклой, картошкой, которые нам предстояло выкопать, был посажен по целине исторического поля знаменитого сражения. Стояли погожие дни чудесного подмосковного бабьего лета. Стояли погожие дни чудесного подмосковного бабьего лета. Я с удовольствием любовалась перспективами этих мест: маленькими деревеньками и опушками лесов на горизонте, синим прозрачным небом и белыми веселенькими облаками, резвившимися по нему. Чистый свежий воздух проникал не только в грудь, а прямо в душу, согревая и успокаивая ее. В лесу была пышная зеленая, еще не тронутая осенью трава. Я, степная жительница, привыкшая к жестким колючкам в поле, с удивлением и радостью прошлась по ней босиком, почувствовав кожей ног прохладу и мягкость этого замечательного дара природы. Хотелось петь и забыть, что еще совсем недалеко от Москвы, всего в каких-то пятистах-шестистах километрах, идет жесточайшее сражение железных чудищ за нашу свободу и независимость, за наш покой и возможность ходить босиком по ласковой нежной травке этого поля. Поля, где всего лишь сто с небольшим лет назад тоже шла оглушительная битва и гибли тысячи людей, добрых и отважных, русских и французов, а тщеславный повелитель в сером камзоле и треуголке смотрел на эти дали в подзорную трубу и гнал все новые и новые полки солдат на смерть ради его безумной жажды славы и власти над всем миром.

Роскошный сентябрь истекал. Под конец, правда, стали перепадать небольшие дожди, похолодало, небо посерело, стало уныло и грустно. Однако воздух, впитывая запахи свежераспаханной земли, падающих желтых листьев, еловой хвои и начинающей подпревать травы, загустел и еще более посвежел, пьянил и бодрил одновременно. Хороший незабываемый месяц подарила мне военная Москва и подмосковная земля. Урожай мы собрали весело и без особого напряжения. Кормили нас скромно, но вполне прилично, спали мы все вповалку на полу, застланном соломой и душистым сеном. В двух домиках - девушки, в третьем (поменьше) - наш руководитель от института и юноши, которых было совсем мало. Среди них оказался Веня Дысин, с которым я училась в одной группе на первом курсе в 1940/41 учебном году. Он был уже на третьем курсе. Подружился на Бородинском поле со своей однокурсницей Лидой Сериковой. Потом они вскоре поженились. У них родилась дочь Лена. Спустя много, много лет Лена станет женой известного помощника президента Б.Ельцина - Г.Сатарова. Но это, между прочим, к слову сказать.

Окончив уборку урожая, мы вернулись в институт. Стала осматриваться. Больших перемен не нашла, но все же кое-что бросилось в глаза. Было заметно уменьшение аудиторного фонда и непомерное расширение общежития. Под общежитие студентов были заняты лучшие комнаты главного административного корпуса. Рядом с кабинетом заместителя директора в маленькой комнатке жил профессор Андреев [15], приехавший с семьей из Ленинграда в период блокады. Дело в том, что пока институт был закрыт, общежитие на Б. Андроньевской частично заняли явочным порядком возвращавшиеся из эвакуации жильцы близлежащих домов, пострадавших от бомбежек.

Порой в главном корпусе можно было наблюдать довольно забавные сценки. В 9 часов утра раздается первый звонок, профессора с журналами, картами, указками направляются на занятия, а навстречу им вальяжно шествуют нечесаные, растрепанные проспавшие студентки в стоптанных тапочках и застиранных халатах с полотенцами через плечо и мылом в руках, направляясь в туалет. Вежливые профессора стыдливо опускали глаза, встречные потоки расходились, наглые девушки даже не краснели. Возможно, только мне на свежий взгляд эти картинки казались неприличными. Все остальные привыкли...

Большая часть лекций проходила в помещениях правого крыла здания, во дворе, где внизу и в подвалах размещалась библиотека. Помещение рядом с "теремком" (старая пристройка справа) было предоставлено лаборатории. Сюда свезли коробки с малоценными документами из Архива Октябрьской революции и Исторического архива Московской области для обучения студентов делопроизводству и архивоведению. Там было холодно, тесно. Зимой мы верхнюю одежду не снимали, сидели по 3 - 4 человека за столом. Преподаватели тоже были в пальто. Душно. Окна моментально запотевали от нашего дыхания. Сыро. Спустя год или два эти комнаты отдадут под общежитие. Со второго этажа главного корпуса всех выселят, отправят на Б. Андроньевку или Стромынку, в старые студенческие общежития, но в 1944 г. мы ютились пока еще так.

Со временем я стала подмечать и другие перемены в институте. Перемены в самом главном, самом существенном. Мне показалось, что институт стал покидать дух доброты и внимания к человеку, дух интеллигентности и романтизма, которым он был пропитан до войны снизу доверху. Стало больше официальности, отчужденности между людьми, безразличия. Правда, был еще пока милейший Павел Петрович Смирнов. Мария Ивановна Пармузина также сидела на своем обычном месте. Также приветливо улыбалась Минна Павловна Гарбер в библиотеке. Но так преданно любившей студентов Шараповой вдруг не стало. Она незаметно исчезла...

Видимо, война быстро пожирала гениев, таланты и просто хороших людей. С ними стали постепенно уходить простота, легкость и свобода в обращении. Из института исчез флер благородства - главное его украшение. Стали откуда-то выползать пошлость и зависть, подобострастие и подозрительность, недоверие друг к другу. Пока это было еще в зачатке, но бацилла появилась, начинала расти и размножаться.


[1] Сперанский А.Н. (1891 - 1943) - кандидат исторических наук, доцент кафедры вспомогательных исторических дисциплин с 1935 г., и. о. заведующего кафедрой с 1942 г.

[2] Смирнов П.П. (1882 - 1947) - доктор исторических наук, профессор, заведующий кафедрой истории СССР в 1938 - 1942 гг., одновременно в 1941 - 1942 гг. директор института.

[3] Никольский В.К. (1894 - 1953) - доктор исторических наук, профессор кафедры всеобщей истории в 1942 - 1952 гг.

[4] Попов К.А. (1876 - 1949) - доктор исторических наук, профессор, заведующий кафедрой марксизма-ленинизма в 1940 - 1948 гг.

[5] Устюгов Н.В. (1897 - 1963) - доктор исторических наук, профессор кафедры истории СССР досоветского периода, старший научный сотрудник Института истории АН СССР.

[6] Василевская Е.А. - кандидат филологических наук, доцент кафедры вспомогательных исторических дисциплин в 30 - 40-х годах.

[7] Кириллова Е.И. - лаборант кафедры истории и организации архивного дела в 1939 - 1956 гг.

[8] Сирота Р.Л. - старший лаборант кафедры истории СССР в 1938 - 1941 и 1944 - 1964 гг.

[9] Пармузина М.И. - диспетчер учебной части института в 1931 - 1970 гг.

[10] Слицан Б.Г. - выпускник аспирантуры института, старший преподаватель кафедры истории и организации архивного дела в 1944 - 1949 гг., заведующий учебной частью института в 1946 - 1948 гг.

[11] Шобухов М.Н. (1908 - ?)- кандидат исторических наук, доцент, преподаватель кафедры архивоведения, теории и практики архивного дела в 1935 - 1968 гг., декан факультета архивного дела в 1965 - 1968 гг.

[12] Чернов А.В. (1901 - 1966) - доктор исторических наук, профессор, заведующий кафедрой истории государственных учреждений в 1952 - 1965 гг., заместитель директора института по учебной и научной работе в 1945 - 1948 и 1951 - 1955 гг.

[13] Себенцова М.М. (1891 - 1967) - кандидат исторических наук, доцент кафедры всеобщей истории с 1938 г., заведующая кафедрой в 1942 - 1956 гг.

[14] Мартынов И.И. - в 20-е годы комендант МЧК, с 1925 г. управляющий яичным отделом "Союзптицепродукт". Окончил Историко-философский институт им. М.Н. Покровского, затем Институт красной профессуры. Заместитель начальника политотдела Арлюсской МТС. С 1935 г. в ЦАОРе. В 1937 г. мобилизован НКВД и командирован помощником директора завода № 32. Директор Историко-архивного института в 1939 - 1941 гг. (Хорхордина Т.И. Корни и крона. М., 1997. С.66 - 67).

[15] Андреев А.И. (1887 - 1959) - доктор исторических наук, профессор, заведующий кафедрой вспомогательных исторических дисциплин в 1942 - 1949 гг.


(1) Однако "теремок" уже тогда начал подвергаться разрушительному воздействию Метрополитена, так как первая линия метро проложена именно под ним. Уже в 1940 г. появились первые трещины на его мощных кирпичных стенах. К 800-летию Москвы в 1947 г. была проведена реставрация здания. Ее выполняли немецкие военнопленные. Институт тогда был еще в ведении МВД, привлечь такие мощные потоки рабочей силы не составляло труда. Тогда же были обновлены и фасады основного здания, отремонтирована библиотека и дворовые постройки. (Прим. авт.).

(2)Ныне продолжает работать в ГАРФе. (Ред.)

(3)Рот Фронт, товарищи! Мы вместе! (Нем.)

(4)Позже Шведова вместе с четверокурсником Валей Петуховым райком командировал в Высшую димпломатическую школу при Наркомате иностранных дел. Закончив школу, А.Шведов работал в МИДе. Впоследствии возглавлял отдел стран Африки. Был на дипломатической работе в Каире и Александрии. (Прим. авт.)

(Окончание следует)

вверх
 

Федеральное архивное агентство Архивное законодательство Федеральные архивы Региональные архивы Музеи и библиотеки Конференции и семинары Выставки Архивные справочники Центральный фондовый каталог Базы данных Архивные проекты Издания и публикации Рассекречивание Запросы и Услуги Методические пособия Информатизация Дискуссии ВНИИДАД РОИА Архивное образование Ссылки Победа.1941-1945 Архив гостевой книги

© "Архивы России" 2001–2015. Условия использования материалов сайта

Статистика посещаемости портала "Архивы России" 2005–2015

Международный совет архивов Наша Победа. Видеоархив воспоминаний боевых ветеранов ВОВ Сайт 'Вестник архивиста' Рассылка 'Новости сайта "Архивы России"'