АРХИВЫ РОССИИ
новости карта сайта поиск о сайте о сайте
Издания и  публикации
Перечень публикаций

"Историко-архивный институт стал моим родным домом".
Воспоминания Н.А. Ковальчук о годах учебы в институте
(1940 - 1947) (1)


Опубликовано в журнале
"Отечественные архивы" № 5 (2003 г.)

Учителя. Штрихи к портретам
НА ГЛАВНУЮ
подписка на новости портала Архивы России
Помощь (FAQ)
Отправить e-mail в службу поддержки портала Архивы России

<...> В этом небольшом очерке мне хочется рассказать о своих учителях, разделивших с нами то трудное время. Мне кажется, что в военные годы Историко-архивный институт собрал наиболее квалифицированные силы профессоров и преподавателей, у которых нам довелось учиться. Целая плеяда блестящих имен как уже прославленных ученых, так и еще только начинавших, но уже показавших свою незаурядность и талантливость, которые раскроются в полную мощь позже - в 1960 - 1970-е годы.

На втором курсе я повстречала как своих прежних знакомых (М.М. Себенцова, А.В. Чернов), так и новых преподавателей, не работавших до этого в ИАИ.

Так, отечественную историю XIX в. нам начал читать доцент Сергей Сергеевич Дмитриев [1]. Он сразу привлек наше внимание, хотя внешние данные у него были неброские. Человек среднего роста, слегка рыжеватые волосы на начинающей лысеть узковатой с боков голове, мясистый нос, небольшой рот со слегка припухлой нижней губой, усики и едва заметная бородка. Однако лектор он был выдающийся. Голос имел не особенно громкий, говорил ровно, без пафоса, но в каждой его лекции чувствовались особая крепость, слаженность. Все, о чем говорил он, логично вытекало одно из другого. Все, что говорилось, прочно врезалось в память, ибо каждое слово подгонялось одно к другому, подчиняясь общей мысли, общей идее. Из каждой лекции в конце делался вывод, и он вытекал сам собой из всего сказанного. Не было перенасыщенности фактами, но если они сообщались, то были самыми важными, самыми убедительными для иллюстрации основной мысли, основной идеи лекции. О его лекциях можно было сказать только одно слово: мастер. Студенты их обожали. Записывать за ним было легко. Говорил он не очень медленно, не диктовал, как иные наши преподаватели, но записать все успевали, потому что сразу улавливали главную мысль всего сказанного. В этом, мне кажется, был главный талант Дмитриева как лектора. Плюс к этому большие, глубокие знания материала, всесторонний его анализ.

Во время перерывов Сергей Сергеевич уходил в преподавательскую, а для этого надо было пересечь весь двор. Зимой он накидывал на плечи пальто с бобровым воротником, а на ногах у него были резиновые тапочки-полукеды синего цвета, на тонкой подошве, разумеется советского производства. По снегу ходить в них было холодно. Поэтому он бежал через весь двор вприпрыжку, и это так не вязалось с его солидностью. Проще говоря, у доцента не было обуви по сезону. Видно, эти тапочки он недавно получил по талону из профкома. Обычно все наши педагоги-мужчины зимой ходили в ботинках с галошами. Вероятно, у Дмитриева они были чересчур истрепаны, и он предпочитал щеголять на лекциях в новых тапочках. Никого, разумеется, это обстоятельство не смущало. Все считалось в порядке вещей.

А.А. Новосельский
А.А. Новосельский

Весьма незаурядной личностью и обаятельным человеком среди преподавателей был Алексей Андреевич Новосельский [2]. Очень простой на вид, тоже с усиками на верхней губе, с добрыми, лучистыми, широко расставленными глазами, твердым мужественным подбородком, широким, высоким, умным лбом. На вид ему было лет пятьдесят. Учился и начинал трудовую деятельность, конечно же, еще до революции.

На втором курсе он у нас читал лекции и вел практические занятия по палеографии и дипломатике. Прекрасный знаток своего дела. Его лекции были живыми, доходчивыми, интересными. А казалось бы, что такого? Застывшие науки, утратившие практическое значение с уходом Средневековья. Но для истории - бесценный клад. И он это доказывал весьма заинтересованно. Он был очень симпатичен в обращении со студентами. Безотказно и внимательно помогал при любых затруднениях в работе. Еще больше я оценила его знания и умение их передавать позже, весной 1947 г., при подготовке к госэкзамену. Профессор А.А. Новосельский, ставший в это время заведующим кафедрой истории СССР, читал нам обзорные лекции по всем разделам курса истории СССР и вел консультации. Тут он развернулся во всю ширь. Блеск его эрудиции, умение привести в систему все накопленные нами знания, подать их в стройной логической последовательности очень просветлили наши головы перед экзаменом. Мы все от души благодарили его и после каждой лекции разражались аплодисментами.

Александр Игнатьевич Андреев был новым для меня человеком. Замечательный ленинградский ученый. Много лет работал в Ленинградском отделении Института истории АН СССР. Занимался бумагами Кабинета Петра I, слыл известным специалистом в области источниковедения и истории СССР. Его приютили под сводами Историко-архивного института, дали небольшую комнатку для жилья. Чтобы оправдать свое присутствие в стенах института, он должен был вести занятия со студентами: читал лекции по источниковедению, вел семинары, разработал спецкурс.

Человек он был оригинальный. Возраст определить было трудно, но на вид что-то между пятьюдесятью и шестьюдесятью. Свои темные волосы он стриг очень коротко, чуть ли не под машинку. Череп и лоб были довольно необычной, неправильной формы, нос широкий, утиный, глаза большие, темные, вероятно, карие, широко расставленные. В них всегда сидела хитрая лукавинка или смешинка, которая озаряла его лицо доброй улыбкой, и поэтому густо нависшие черные брови не делали его лицо хмурым или строгим. Рот был широк, губы немножко тонковаты для его лица, но, может быть, потому, что, как и глаза, они почти всегда хранили усмешку. Этот человек сразу же располагал к себе. Несмотря на то что весь его вид выдавал натуру ироническую, к студентам относился он очень по-доброму. Скорее всего, иронизировал он по своему адресу. Не было заметно, что лекции доставляли ему большое удовольствие. Часто он входил в аудиторию, не остыв полностью от своих мыслей, не оторвавшись еще от своих рукописей, которые он только что оставил. Все выдавало в нем кабинетного ученого, обожающего свои труды, статьи и книги. Войдя в аудиторию, он должен был собраться, вспомнить, куда и зачем он попал, что он должен делать с этими молодыми людьми, ждущими от него каких-то слов. Иронично оценивая ситуацию, он начинал говорить первое, пришедшее в голову: иногда про племянника, любимого рыженького веснушчатого мальчишку-подростка, у которого погибли родители в блокаду. Иногда заводил речь про черного кота, прижившегося в профессорской семье и разжиревшего от постоянно успешной охоты на крыс, бегавших в изобилии по темным институтским коридорам. Для Александра Игнатьевича важно было не молчать, а во время случайной болтовни с юморинкой он постепенно приходил в себя, собирался с мыслями и приступал к лекции. Конечно, его обычные лекции не отличались ни стройностью, ни логичностью, а на фоне С.С. Дмитриева он безнадежно проигрывал, так как импровизировал на ходу и, может быть, не всегда удачно. Однако, когда несколько позже, на третьем курсе, я начала слушать его лекции по спецкурсу о бумагах Кабинета Петра Великого (к этим лекциям он тщательно готовился, четко обдумывал план), я немела от восторга: глубина его знаний, своеобразная манера в изложении мыслей завораживали. Бездонность его познаний поражала. Как зачарованные, более двадцати слушателей и слушательниц на его лекциях по спецкурсу, замирая от счастья, ловили каждое слово и, судорожно сжимая ручки, пытались всю эту бездонную гениальность занести на бумагу. А Александр Игнатьевич медленно прохаживался вдоль кафедры, смотрел на нас с никогда не покидавшей его иронией и говорил, говорил. Мне кажется, что мы не в силах были постичь весь смысл сказанного им. Он, зная это, и не думал раскрывать перед нами все, что знал. С нас было достаточно и частички того, что он милостиво приоткрывал из изученных им сокровищ знаний. Этого было достаточно, чтобы уверовать в его недосягаемое превосходство.

К сожалению, пребывание А.И. Андреева в Москве закончилось какой-то нечистой возней вокруг его имени. Его обвинили в "лаппо-данилевщине" и мелкобуржуазности его концепций. Были какие-то "разборки" и обсуждения на ученом совете института. В точности я никаких подробностей не знаю. До студентов доходили лишь приглушенные слухи. Мы понимали, что это грязь, которой хотели забрызгать имя большого ученого, и очень сочувствовали Александру Игнатьевичу. В частности, Андреев - один из немногих, кто не отрекся от своих убеждений и гордо отказался публично признать приписываемые ему "заблуждения" и "ошибки", чего от него требовали свыше.

В 1947 г. затравленный Андреев уехал в Ленинград и занялся своей привычной и любимой работой - изданием сборника документов "Бумаги Кабинета Петра Великого" и публикацией собственных трудов.

А.И. Андреев
А.И. Андреев

Из когорты больших ученых, загнанных судьбой в годы военного лихолетья в Историко-архивный, был выдающийся, талантливый и разносторонне одаренный Лев Владимирович Черепнин [3]. Он начал работать в институте в 1943 г. на кафедре вспомогательных исторических дисциплин. Когда я вернулась, слава о нем уже гремела. Все в один голос говорили: необыкновенный лектор, непревзойденный талант, исключительная трудоспособность. За год работы, в 1944 г., он издал новые учебники "Русская метрология" и "Русская хронология", читал лекции по вспомогательным дисциплинам на первом курсе, а на третьем - источниковедение. Я воочию убедилась в замечательных дарованиях этого человека чуть позже. До этого я не раз уже встречалась с ним в наших темных сводчатых коридорах, во дворе около "теремка", в библиотеке. Все показывали на него: "Смотри, Черепнин! Черепнин", - шептали с почтением каждый раз вслед его стремительно несущейся фигуре с неизменным туго набитым книгами портфелем на боку. Тогда он был еще молод и даже немного худощав. Красивое лицо с большими карими глазами обрамляли темные, еще достаточно густые волосы. Энергия в нем бушевала. Он действительно не ходил и даже не бегал, а стремительно проносился в нужном направлении, не видя никаких преград перед собой. Перед ним все мгновенно расступались, давая дорогу. При его достаточно внушительных габаритах проходящим мимо него просто иначе нельзя было поступать, все встречные вжимались в стены коридоров.

В стремительном темпе он влетал в аудиторию, швырял на кафедру со всего размаха свой пудовый портфель с оторванной ручкой и сразу же приступал к лекции. Создавалось впечатление, что именно к этой кафедре он так стремился. Лекции, и не только эта, а и десятки других, еще предстоящих, роились в его огромной голове и жаждали вырваться наружу. И когда он открывал рот и произносил первое слово, на его лице разливалось блаженство: он дорвался до своего самого любимого дела и был безмерно счастлив. Слова прекрасного русского языка, преисполненные глубоких мыслей, лились легко и свободно, уверенно и доходчиво. Речь его была артистична: паузы в нужных местах, повышение или понижение тональности звука - все соблюдалось естественно и плавно.

Как ни странно, мы, слушая его в безумном восторге, все же успевали записывать за ним. Смысл его лекций столь же молниеносно вкладывался в наши головы и запоминался. Мы не уставали. Спешили записать услышанное и успевали при этом любоваться его вдохновенным лицом, горящими глазами и благодарить судьбу за посланное нам чудо ораторского искусства, исполненное глубочайших знаний и мыслей. Когда звонок извещал об окончании лекции, он, как правило, просил у нас еще две-три минуты, чтобы закончить мысль.

Казалось бы, что после такой напряженной работы ума человек должен утомиться, испытывать жажду расслабления. Конечно, у большинства обычных людей именно так и случается. Но не таков был Черепнин! Кончив лекцию, он опять рывком хватал портфель и опять с прежней скоростью устремлялся к двери, вызывая своим движением вихри на лестнице, и снова летел к новым ожидавшим его делам. Неудивительно, что при таком таланте и таких темпах работы он быстро написал и защитил докторскую диссертацию, написал тяжеленные тома своей знаменитой монографии, удостоенной Государственной премии, получил звание академика, заслуженного деятеля науки и т. д. Однако это произошло много позже.

В Историко-архивном Л.В. Черепнин хлебнул и горечи упреков. При очередной кампании его обвинили в космополитизме и прочей ереси. Он был принужден униженно раскаиваться в своих "прегрешениях" на одном из заседаний ученого совета института в 1948 г. Я присутствовала на этом омерзительном судилище уже в качестве аспирантки. В том же году Лев Владимирович покинул Историко-архивный, перейдя в Институт истории АН СССР, где до самой смерти заведовал сектором феодализма. За бешеный расход своей неукротимой энергии он расплачивался тяжелыми болезнями и прожил значительно меньше, чем мог бы при других обстоятельствах.

С 1943 г. начала работать в институте Марина Тихоновна Панченкова [4]. Она только что окончила аспирантуру в пединституте, защитила кандидатскую диссертацию. Рекомендовала ее, конечно, М.М. Себенцова как свою любимую ученицу с дальним прицелом: готовила себе замену на посту заведующей кафедрой. Марина Тихоновна была совсем молодой, красивой. Резко этим выделялась на фоне наших остепененных преподавателей и профессоров. Она держалась уверенно, с достоинством, ни перед кем не робея, и быстро завоевала авторитет в дирекции, парткоме и среди студентов.

Много места в ее лекциях по новой истории уделялось истории Великой французской буржуазной революции. Тема особенно интересная для меня. Прочитав об этом много разных книг и воспоминаний, я очень хотела узнать, как оценит тех или иных деятелей Французской революции Панченкова. Марина Тихоновна вела у нас семинар на эту же тему. Мы писали доклады, обсуждали их, спорили. Ходили слухи, что М.Т. Панченкова отлично проводит семинары. Действительно, она умела всех раззадорить и вовлечь в спор по теме доклада, и семинары проходили не так скучно, как у многих других преподавателей.

Марина Тихоновна долго проработала в институте. Защитила докторскую диссертацию, стала профессором, заведовала много лет кафедрой всеобщей истории. Закончилась ее работа довольно трагично. В середине 1980-х годов на нее в подъезде ее дома напал бандит с ножом, она упала, сильно повредила голову, после чего работать больше не могла.

На втором и третьем курсах читались лекции по истории русской литературы. Эти лекции были большим удовольствием для всех, так как люди с гуманитарным призванием обычно любят литературу, а изучают ее в школах не везде одинаково хорошо.

На втором курсе русскую литературу XIX в. читал профессор Николай Федорович Бельчиков [5]. Он с давних пор дружил с архивами, работал как архивист с рукописями писателей, был членом ученых советов ГАУ, Литературного архива и прочих - словом, личность в архивном мире знаменитая, не менее чем И.Л. Андроников [6]. Бельчиков читал курс литературы и раньше, чуть ли не с первых лет существования архивного института, но с перерывами по каким-то важным обстоятельствам. Однако я о его лекциях, не будучи специалистом, могу сказать, что они меня не очень заинтересовали, хотя Николай Федорович и прославился своими заслугами в области литературных архивов, сам принимал активное участие в комплектовании литературных фондов. На фоне блестящих лекторов, о которых я уже говорила и о которых еще будет речь впереди, он выглядел намного скромнее. Его лекции были скучноваты, не занимательны. Они скорее напоминали научные доклады перед группой узких специалистов, поскольку он обладал обширными знаниями, почерпнутыми непосредственно из документов, ранее не публиковавшихся и малоизвестных.

На третьем курсе у нас была литература XX в. Читал доцент Александр Васильевич Мясников, известный литературовед, исключительный знаток символизма, и особенно А.Блока. Его лекции я очень любила. Говорил он прекрасно, красиво, с увлечением. Конечно, о символизме, Блоке - особенно подробно и ярко. Мастерски читал много стихов. Его лекции всегда воодушевляли. Я тогда покупала книги поэтов "серебряного века" и упивалась ими. Так что лекции А.В. Мясникова оставили во мне глубокий след на всю жизнь, и я с благодарностью его до сих пор вспоминаю.

Весной 1947 г. скончался П.П. Смирнов. Проводить его в последний путь пришло очень много людей. Студенты, бывшие студенты, слушавшие его лекции в разные годы, преподаватели института, коллеги из МГУ и других институтов, работники архивов и Главархива во главе с генералом Никитинским[7]. Гражданскую панихиду открыл Д.С. Бабурин [8], бывший тогда директором Историко-архивного. Говорили много хороших, добрых слов. Отмечали все замечательные качества Павла Петровича, как человека, ученого, лектора. В труднейшую пору войны, в момент, когда враг вплотную приблизился к Москве, он закончил свой знаменитый труд "Посадские люди и их классовая борьба до середины XVII в." и представил его в рукописи к защите на ученом совете МГУ в качестве докторской диссертации. Работа с блеском прошла защиту, была рекомендована к печати и представлена к Сталинской премии. В 1943 г., еще до выхода книги в свет, премия Павлу Петровичу была присуждена. Он передал ее в Фонд обороны СССР. Отмечались его большие заслуги в возрождении Историко-архивного института зимой 1941 - 1942 гг., когда тот был брошен прежней администрацией на произвол судьбы. В тяжелейших условиях обороны Москвы Павел Петрович нашел в себе силы и мужество, чтобы сберечь любимое детище от окончательного погрома, собрать людей, дать им возможность получения зарплаты и пропитания. Стал собирать студентов, возобновил учебный процесс.

Похоронили П.П. Смирнова с большими почестями на Алексеевском кладбище Москвы. Сохранился ли теперь след от его могилы? После смерти его вдовы посетил ли кто его последнее прибежище? В 1960 - 1970-е годы кафедра истории СССР еще устраивала вечера памяти Павла Петровича, а что стало потом, не знаю.

Надо сказать, что директором института П.П. Смирнов был недолго. На его плечи пало самое трудное - спасение института. 14 ноября 1941 г. Никитинский подписал приказ о назначении Смирнова и. о. директора, а в начале мая 1942 г. директором был назначен П.Б. Жибарев[9], которому Павел Петрович 12 мая сдал дела. Естественно, беспартийный Смирнов не мог занимать руководящую должность долгое время. П.Б. Жибарев прибыл к нам из ИМЭЛ, человек мягкий, далекий от административной работы. В ИМЭЛ он занимался научными трудами и только под чьим-то давлением занял этот пост. Впрочем, ни в учебную, ни в научную работу института он особенно не вникал, переложив все наиболее острые и щепетильные дела на плечи своего заместителя по учебной и научной работе. Таким заместителем на первых порах стал Алексей Исаевич Гуковский [10] - профессор из Пединститута им. Ленина, член партии.

А.И. Гуковский был безграничным правителем в институте. Выглядел он довольно колоритно, а порой и забавно. Роста был сравнительно небольшого, но правильного телосложения, без всяких признаков полноты. Обожал щегольски одеваться. Так как в военное время сия задача была весьма сложной, Алексей Исаевич выдумывал всякие "штучки", чтобы придать своему костюму кричащий или даже шокирующий вид. Например, надевал пиджак в крупную яркую клетку, а к нему брюки гольф и краги, приобретенные в комиссионном магазине по случаю из тех, что в 1920-е годы носили англичане-колонисты. Дополняли этот наряд красный галстук "бабочка", острые нафабренные (2) усики и очки в массивной черепаховой оправе. Вероятно, он полагал, что неискушенные девочки-студентки должны были падать к его ногам, потрясенные столь изысканным видом его костюма. Он не брал в расчет, что ему уже за пятьдесят и волосы давно покинули его темя.

На лекции по истории СССР на третьем курсе (советский период) Гуковский старался приходить в более строгом костюме и без стрелок на усах. Говорил очень живо, развязно, щеголяя обилием цитат из партийных классиков. Излагал материал логично и доходчиво, чуть, может быть, побольше и поглубже, чем в школе. Никаких своих оценок и обобщений старался не делать. Давал почувствовать, что многое он оставляет за скобками, но в подробности не вдавался. Нередко пропускал лекции под предлогом различных совещаний и заседаний, отпускал нас домой. Экзамены принимал легко, "неуды" не ставил, чтобы не загружать себя пересдачей и не терять время на выслушивание мычания двоечников. Когда и почему он покинул Историко-архивный, я не помню. Случилось это незаметно и без сожаления, надо полагать, с обеих сторон. Меня это тоже не интересовало.

Помимо лекций у нас были практические и лабораторные занятия как на втором (немножко), так и на третьем курсе (чуть побольше). Выше я уже говорила, где находилась наша лаборатория и как она выглядела, теперь добавлю, чем мы там занимались. Лабораторные занятия по архивоведению включали и знакомство с делопроизводством, и, как тогда говорили, "с обработкой дел", что предполагало систематизацию документов, формирование дел и их описание. Занятия с нами проводила О.Н. Тутолмина [11], окончившая в 1941 г. институт и оставленная в аспирантуре. Женщина она была очень милая (кстати сказать, внучатая племянница А.Блока), очень долго объясняла нам, что и как мы должны делать. Мы вроде бы все понимали, но, когда приступали к работе, все путали и не могли толком уяснить, что от нас требовалось. Тогда Ольга Николаевна подходила к каждой студентке отдельно и объясняла все сначала. Наконец мы научились кое-как отличать входящий документ от исходящего и даже составлять заголовки дел. Сидеть было тесно, в аудитории неуютно, работа казалась пустой и бессмысленной, поскольку кругозор наш был ограничен до чрезвычайности. Сразу же пришла мысль: "И это вот все, чем я буду заниматься всю жизнь?" Стало страшно. Большей бестолковщины я не могла себе представить. Бросилась за разъяснениями к старшим студентам. Они посмеиваясь, отвечали: "Погоди немножко. Вот на практику пойдешь, все узнаешь, все станет понятно, а пока терпи, делай, что велят".

К.Г. Митяев
К.Г. Митяев

На третьем курсе начались лекции по теории и практике архивного дела. Читал их нам К.Г. Митяев [12]. Слышали, что он уже написал учебник под тем же названием. Я подумала: "Ну вот теперь-то пойму, что к чему". Ничего подобного! Лекции были настолько запутанны, читались таким витиеватым и возвышенным "штилем", что головы наши совсем поникли. Константин Григорьевич обладал удивительным искусством превращать все простое в сложное. Нам представляли какую-то неведомую науку, которая так важна и необходима для всего народного хозяйства и истории. Ей пелись бесконечные дифирамбы, читались стихи. Преподаватель из кожи лез, представляя ее важность и необходимость, а мы все равно ничего не понимали. Своим витийством он уводил нас в такие далекие дебри, что мы совершенно сбивались с толку, клали ручки и очумело пялили на него глаза. Он парил, возносился до небес, демонстрировал свои многочисленные познания и в философии, и в экономике, и в поэзии, декламировал стихи (а стихов он знал много и любил их читать). Раздавался звонок. Константин Григорьевич надевал свои галоши и, очень довольный собой и своей лекцией, важно выходил из аудитории. А мы сидели подавленные, с бессмысленно застывшими глазами и время от времени спрашивали друг друга: "Ты что-нибудь поняла?" - "Я - нет, а ты?" И не приходя в себя, медленно расходились. Старшекурсники снисходительно улыбались: "Он всегда так. Любит поговорить, блеснуть своей эрудицией. Не унывай, пойдешь на практику, все станет ясно".

И вот однажды К.Г. Митяев надолго заболел. Вместо него пришла читать лекцию аспирантка. Теперь она носила фамилию Рудельсон [13], а раньше, в 1940 г., я знала ее как студентку четвертого курса Клаву Булычеву, дружившую с Дорой Эпштейн [14] и Олей Тутолминой. Молодой лектор Клавдия Ивановна, которой предстояло, как оказалось потом, прочитать всего лишь одну пробную лекцию, предусмотренную аспирантским планом, на нашем курсе задержалась больше чем на месяц и читала лекции вместо К.Г. Митяева, пока он болел. Оказалось, что действительно все не так уж страшно, как старался нам представить Константин Григорьевич.

За многие столетия сложились и теория, и практика работы архивистов с документами для того, чтобы ими можно было пользоваться так же, как в самом делопроизводстве. Надо только использовать ряд разработанных приемов поиска документов и уметь быстро находить нужную информацию, заключенную в них. Вот с этими приемами нам и надлежит познакомиться. Все ясно. Цель поставлена, приемы обозначены, дело только за тем, чтобы их изучить, усвоить и усовершенствовать в дальнейшем. Как мы были благодарны К.И. Рудельсон за эту четкость и ясность. И как хотелось, чтобы К.Г. Митяев выздоравливал подольше.

Однако в конце третьего курса предстоял экзамен. Учебник еще не издан. Он только готовился к печати. В кабинете архивоведения нам давали лишь бледные третьи и четвертые экземпляры машинописного текста (на папиросной бумаге!) рукописи, ушедшей в издательство. Эти экземпляры были уже порядком потрепаны, читать трудно. Занимались по несколько человек вместе: одна читала, остальные слушали.

Потом, много лет спустя, в жизни, а не на лекциях, я поняла, что Константин Григорьевич был действительно очень умным, начитанным, широко образованным человеком, и даже мудрым. Он был настоящим ученым, очень любившим свое дело и переживавшим за него. Вот только лекции читал чересчур своеобразно.

Однажды, то ли на ученом совете в главке, то ли на одном из всесоюзных совещаний, мне стало очень обидно, когда его бывшие ученики, сидевшие в задних рядах зала, услышав его фамилию, объявленную для следующего выступления, стали развязно хихикать. Значит, и после нас последующие поколения студентов не поняли глубины его натуры, его вдохновенные порывы, его "новеллы" на архивной ниве, любовь к слову и возвышенным речам. Главное же, не поняли его души хорошего и целеустремленного человека. Сам-то К.Г. Митяев студентов обожал. Был готов часами беседовать с ними и получал от этого необыкновенное удовольствие. Повторюсь: несомненно, он был очень умен и даже прозорлив. Попав на архивную стезю из совсем другой области знания (по-моему, статистика и финансы), он быстро уловил, в чем состояла главная трудность в архивоведении в то время. А именно: невозможность избавить архивы от бесконечной "научно-технической обработки дел", так как в то время в государственные архивы попадали все документы, возникшие в процессе делопроизводства. Он первый понял (а может быть, развил идею Анфилова [15]), что источник зла именно там. Главное звено - усовершенствовать делопроизводство и в госархив передавать только ценные документы постоянного хранения. Только тогда госархив освободится от несвойственных ему функций. Он создал стройную теорию организации системы делопроизводства, от зарождения документов до передачи в госархив со всеми необходимыми атрибутами: описью, номенклатурой, перечнем. Разработал до тонкостей систему взаимоотношений между архивной службой и аппаратом делопроизводства государственных служб. Теперь это всем очевидно, но, когда он начинал свою "революцию", его понимали немногие, а большинство считало чудаком и краснобаем. Но он добился своего. Создал факультет делопроизводства в МГИАИ, всячески внушал свою идею руководству Главархива. Потом пошел дальше: перекинул мостик к управлению, от которого зависит образование документопотоков. И это все он предвидел заранее, в те далекие сороковые. Большинство эту очевидную истину осознали намного позже. Как-то, незадолго до своей смерти, Константин Григорьевич жаловался своим коллегам: "Некому передать знамя!"

В.В. Максаков
В.В. Максаков

С Владимиром Васильевичем Максаковым [16] я познакомилась много раньше, чем он начал читать у нас лекции на третьем курсе. Возможно, вначале знакомство было односторонним: только я знала его. Я уже упоминала, что любила кабинет архивоведения и его лаборантку Е.И. Кириллову. Вернувшись в институт, я снова с ней сблизилась. Очень любила сидеть в просторном кабинете в интерьере стрельчатых окон и дверей (тогда это было уже в главном здании, второй этаж, последняя угловая комната направо). Екатерина Ивановна всегда с готовностью давала мне нужные книжки, пособия, а главное - журналы "Архивное дело", полный комплект которого всегда хранился в кабинете. Работая здесь, приткнувшись где-нибудь на уголке большого стола, покрытого зеленым сукном, я невольно наблюдала, что происходит в кабинете, который с некоторых пор стал и местом обитания кафедры. Поэтому я знала всех членов кафедры и уж, безусловно, ее заведующего. Владимир Васильевич на кафедре бывал очень часто, не только в дни заседаний. Естественно, он замечал, что какая-то усердная студентка сидит, занимается. Потом, возможно, и Екатерина Ивановна что-то сказала про меня. Во всяком случае, вскоре он привык к моему присутствию в кабинете, как ко всякой находящейся там мебели. Бывало, что, здороваясь с членами кафедры за руку, В.В. Максаков обходил весь большой стол, ну и мне - то ли по ошибке, то ли по инерции, то ли из вежливости - тоже подавал руку (все-таки студентка - тоже немножко коллега, по крайней мере в его понимании). В общем, я ему примелькалась еще со второго курса.

Когда же начались его лекции, ожидаемые мною с нетерпением, я смотрела на него во все глаза, слушала внимательно, что-то быстро записывала. Все это он тоже замечал, так как всегда изучал аудиторию, перед которой выступал. Иногда ловил мой взгляд и подолгу не отпускал его, читал, как бы обращаясь ко мне. Я же слушала не просто внимательно, а с каким-то воодушевлением, ибо говорил он очень эмоционально, возбужденно. Его лекции были переполнены рассказами об ожесточенной борьбе Центрархива РСФСР, в котором он долгие годы работал, с разного рода противниками централизации архивного дела (Главнаука, музеи, Истпроф и др.), не желавшими подчиняться декрету Ленина от 1918 г. и всячески препятствовавшими передаче хранившихся у них документов в государственные архивы. Все это было его жизнью, все это он пережил, много сил и нервов потратил, чтобы преодолеть сопротивление "приспешников буржуазии" и открытый саботаж многих служб и ведомств. Он говорил, что называется, "с пеной у рта", со всей силой своего темперамента и какой-то артистичностью, которой он, несомненно, был щедро одарен. Я слушала, затаив дыхание, как детектив: все было так интересно, необычно, не по-архивному (ибо "архив" у обывателей скорее синоним слову "покой"). Но этому человеку покой даже не снился. Он всегда был в деятельности, в движении, в борьбе, его неукротимый характер проявлялся во всем. Он просто не мог реагировать на что-либо спокойно. Поэтому на лекциях, подогретый воспоминаниями о пережитом, он приходил в страшное возбуждение. Аудитория (в моем-то лице уж, во всяком случае) сопереживала, как в театре талантливому артисту. Лоб его покрывался испариной, щеки краснели, он снимал очки, протирал их чистейшим платком, опять надевал и продолжал свое выступление с еще большим энтузиазмом, как пламенный трибун революции в архивном деле. Эта манера чтения лекций при исключительно полной самоотдаче лектора никогда не вызывала иронии у слушателей. Наоборот, все убеждались, как трудно было организовать Государственный архивный фонд, какую важность представляют документы и какими героями были первые советские архивисты. Приводилась масса примеров, доказывающих их подвиги. Сколько мужества и энергии было проявлено нашими молодыми специалистами архивного дела! Значит, все это нужно и важно. Мы начинали гордиться своей будущей профессией. И конечно, с гордостью смотрели на своего лектора-энтузиаста. Это Максаков умел. Причем делал все совершенно искренне, убежденно, страстно. Меня его лекции будоражили и покоряли. Если на лабораторных занятиях я изнемогала от уныния, то лекции Максакова призывали к борьбе с разными трудностями, к еще более упорному труду. Таковы были у этого человека сила убеждения и своеобразие таланта покорения аудитории.

Конечно, после лекции он уставал, пот лился градом. Его прямые темные волосы беспрерывно падали на лоб, он старался быстро вернуть их рукой на нужное место, но все напрасно: волосы не слушались и от постоянного сотрясения головой опять падали на глаза.

Мне он казался очень милым и обходительным, решительным и настойчивым, обаятельным и радушным. Наблюдая его в кабинете, я замечала, как много времени он тратит на каждого студента, аспиранта, преподавателя, разбирая тексты их работ, как ненавязчиво дает советы и сколько собственных мыслей вкладывает в работы своих коллег и учеников. Это очень импонировало. Я убедилась, что Владимир Васильевич - неисчерпаемый кладезь самых разнообразных идей. Он их разбрасывал походя, как прежде крестьяне бросали семена из лукошка на вспаханную землю, надеясь на добрые всходы и урожай. В.В. Максаков был чуткий, внимательный, вежливый, со всеми держался ровно, без всякого чванства и чувства превосходства над подчиненными. Всех своих членов кафедры защищал и оберегал, считая это своим долгом. С глубоким уважением и почтением относился к Екатерине Ивановне, которая в свою очередь обожала его всей душой. Так, незаметно для себя, я привязалась сначала к Екатерине Ивановне и ее кабинету, потом к архивному делу и, разумеется, к Максакову.

Когда встал вопрос о выборе темы для курсовой работы, я не задумываясь обратилась к Владимиру Васильевичу. Он с удовольствием предложил мне ряд тем. Я выбрала "Советское законодательство о создании Государственного архивного фонда СССР". Мои подружки на меня зашикали: "Какая скучища!" Тем не менее я одолела эту тему. В награду Владимир Васильевич написал заметку в газету "Историк-архивист" со своим хвалебным отзывом. Такого я не ожидала. Наверняка у моих однокурсников были работы и получше моей, но их руководители не догадались написать об этом в стенгазету. Я очень гордилась оказанной честью, а Леночка Лукьянова (подружка) даже переписала эту заметку мне на память, и я до сих пор ее храню.

Вместе с другими война забросила в Москву еще одного крупного ученого, известного историка-архивиста. Из-за блокады Ленинграда в Москву был эвакуирован Илья Лукич Маяковский [17].

В 1942/43 учебном году он защитил докторскую диссертацию, которая была вскоре опубликована в качестве учебника для Историко-архивного института. Это была первая докторская диссертация по архивному делу. И.Л. Маяковский владел несколькими иностранными языками. Еще до революции 1917 г. объездил почти все зарубежные архивы, хорошо был осведомлен об организации архивного дела в крупнейших странах мира. Он разработал курс лекций "Архивы зарубежных стран" и успешно читал его студентам старшего курса. Помимо работы в институте И.Л. Маяковский был привлечен к работе в архиве МИД СССР в качестве советника, ему было присвоено звание генерала службы МИД. Он всегда приходил в институт в своей генеральской форме: серый мидовский костюм, красные лампасы на брюках и звезда генерал-майора на погонах. Илья Лукич очень гордился своим высоким званием, часто приезжал на служебной машине. Тогда еще черных правительственных "Волг" не было, а бегали серенькие "Победы". Но все равно это выглядело солидно. У ворот его встречали два его, как мы в шутку тогда говорили, "пажа-телохранителя" (Леня Гольденберг и Толя Рогов, аспиранты-заочники, работавшие на кафедре в качестве инженеров-лаборантов). Они бережно, взяв под руки, вели Илью Лукича либо в "теремок", где была его кафедра, либо на лекцию в институт. О своей внешности Илья Лукич явно очень заботился. Было ему в ту пору около семидесяти. Он старался представить себя в образе солидного старца. К этому располагали довольно тучная фигура с крупной крепко посаженной головой и большая, тщательно ухоженная, совершенно белая борода. Голову обрамляли редкие седые волосы, а на нежной бело-розовой лысине кудрявились несколько едва заметных волосков. Лицо же оживляли маленькие, юркие, все замечавшие, пристально смотревшие на собеседника черные, как пуговки, глазки, прикрытые круглыми очками. Генеральский мундир как нельзя лучше дополнял его сущность. Очень важный солидный сановник - это прежде всего хотел подчеркнуть Илья Лукич своей внешностью. И этого он блестяще достигал. Ходил он, как и положено такой персоне, медленно, важно, слегка отдуваясь от одышки, уже изрядно мучившей его. От быстрого, подвижного, как ртуть, В.В. Максакова, с которым они были почти ровесники, Маяковский резко отличался. По внешности они были антиподами. В манере держаться, говорить Максаков хранил в себе образ интеллигента-разночинца: доступный в обращении, скромный, уступчивый, не заботящийся о своей внешности. Маяковский же, как мне казалось, старался подражать важным царским сановникам, и внешние аксессуары были ему весьма дороги. Маяковский получил отличную квартиру в высотном здании на Котельнической набережной, а Максаков всю жизнь ютился с семьей в трех небольших комнатушках в коммуналке на Б. Андроньевской, полученных от Центрархива еще в первые годы революции. Сравнения можно было бы продолжить, но суть не в этом. Я считаю, что между этими разными людьми противоречий не было. Вначале они сотрудничали на одной кафедре архивоведения, при этом Максаков отдал Маяковскому курс лекций "Зарубежные архивы", разрабатывать который Владимир Васильевич поначалу пытался. Потом, когда кафедра разделилась на две: истории и организации архивного дела и теории и практики, последнюю возглавил Илья Лукич, но свой курс продолжал читать на кафедре Максакова, оставаясь одновременно и членом его кафедры. Особенно тесным у них было сотрудничество в области подготовки аспирантов. Маяковский до конца жизни принимал активное участие в обсуждении диссертаций кафедры Максакова. На эти заседания его неизменно приглашали, Илья Лукич их усердно посещал и часто делал существенные замечания, к которым аспиранты прислушивались.

В чтении лекций И.Л. Маяковский был немалым оригиналом. На нашем курсе его лекции проходили на третьем этаже центрального корпуса. Туда ведет довольно крутая лестница. Чтобы попасть вовремя на лекцию, Илья Лукич выбирался заранее. Поддерживаемый ассистентом, он медленно поднимался по ступенькам. Студенты вприпрыжку обгоняли его на каждом марше. Добравшись до аудитории, он останавливался передохнуть в небольшом коридорчике. Когда раздавался звонок, Илья Лукич не спеша открывал дверь. Высоко подняв бороду, подходил к кафедре, здоровался с аудиторией. Тем временем ассистент брал стул, ставил его в проходе между рядами столов, недалеко от кафедры, осторожно брал Илью Лукича под руку, подводил к стулу, усаживал и уходил, плотно закрыв дверь. Илья Лукич зорко оглядывал все столы и сидящих за ними студентов. Выдерживал паузу и только после этого начинал лекцию. Войти в аудиторию во время лекции, перебить лектора, как это частенько случалось у других, было нельзя: оставшийся за дверью ассистент никого не пускал. Такой ритуал соблюдался неизменно.

Говорил профессор Маяковский тихим, но достаточно хорошо слышным даже в задних рядах голосом. Говорил внятно, ровно, хорошим понятным языком. Казалось бы, занудно. Но нет! Илья Лукич умел держать аудиторию в напряжении. Не эмоциями, не переливчатым журчанием красивого голоса достигал он внимания к себе. Он увлекал аудиторию содержанием. Да, его лекции были увлекательны. Он был умелым рассказчиком. Все смотрели ему в рот и ждали, а что же дальше. В этом ему помогало то, что он все, о чем говорил, видел своими глазами. Цепко захватывал интересное, главное и умело доносил свои впечатления до слушателей. У него тоже были свои приемы классической риторики, которой он, безусловно, владел искусно. Лекции его проходили на одном дыхании. Все слушали его внимательно, с серьезными лицами. Только самые отъявленные разгильдяи могли позволить себе пропустить хоть одну его лекцию. Учебников, разумеется, не было, все стремились записать за ним чуть ли не каждое слово, но для этого нужна была сноровка.

Сдавать экзамены профессору Маяковскому было легко. Он не особенно придирался. Однако запоминал всех прогульщиков без всяких журналов, помнил по лицам. И вот им-то уж спуску не давал. Профессор уважал себя и умел заставить других уважать его. Уникальный был человек, достойный обломок прошлого в советском обществе. По крайней мере, в обществе студентов Историко-архивного. Его действительно все невольно уважали и даже побаивались.

На последней лекции студенты нашего курса устроили ему овацию и преподнесли подарок. Подарок выглядел странно. Это была огромная хрустальная крюшонница на большом хрустальном подносе с двенадцатью чашками-бокалами. Почему-то после войны в комиссионных магазинах Арбата был большой выбор этих громоздких принадлежностей роскошных пиров барских усадеб. Едва ли кто мог придумать, как ими распорядиться в условиях второй половины 1940-х годов. Однако все были довольны этим выбором, а Илья Лукич - в восторге. Он великодушно благодарил и даже улыбался. Роскошь он обожал. На торжественные собрания в институте он обычно приводил свою жену. На ней обязательно было длинное черное платье, ее мощную грудь украшали драгоценности, а на плечи был накинут неизменный соболий палантин, голову прикрывала какая-нибудь старомодная шляпка с искусственными цветами. Илья Лукич нежно держал ее под руку, проводил через весь зал, сажал в первый ряд напротив президиума, а когда его избирали в президиум, пристально смотрел на нее. Конечно, все забавлялись причудами старика, но ему подыгрывали на полном серьезе.

В конце третьего курса нас отправили на практику в госархивы. Я выбрала, конечно, ЦГАОР. Там должна была работать большая группа - человек пятнадцать - двадцать. Руководителем от архива в те годы неизменно назначалась Ольга Евгеньевна Карноухова [18], которая много лет до войны и в осадные годы вела практические занятия, прекрасно читала лекции по архивоведению. Ей сопутствовала слава старейшего работника архива, соратницы Максакова, когда он возглавлял ЦГАОР, замечательного человека. Я была очень рада, что попала в ее группу. Шла на практику с большими надеждами и ожиданиями.

Нам отвели для занятий большую комнату в цокольном этаже корпуса, где находится бюро пропусков. Там тогда еще размещались фонды ЦГАОР (потом это помещение отошло к Архиву Советской армии). Большая светлая комната, множество красивых цветов, украшавших ее, наши столы для работы и маленький столик руководителя у окна.

К нам вышла хрупкая скромная женщина средних лет, гладко причесанная на прямой пробор с пучком темных волос на затылке. У нее потрясающе красивое лицо с необыкновенно тонкими и благородными чертами. На плечи накинут большой белый пуховый платок, который еще больше оттеняет мраморность кожи лица. Под платком какая-то простенькая незаметная одежда военного времени. Она сразу же очаровала нас одним только своим появлением, благородно-изящным видом. У нее был довольно низкий голос, она прекрасно владела речью. Когда она стала говорить об архиве, о его истории, его людях, не забыв упомянуть о роли В.В. Максакова, наша очарованность ею все возрастала. Лично я была покорена и Ольгой Евгеньевной, и архивом на всю жизнь. Скромность, изысканная вежливость в обращении изумляли. Ее обычное обращение к студенту начиналось словами: "Как Вы думаете, а эта редакция не была бы более удачной таким образом?" или: "А как Вы считаете, не лучше ли было бы сделать так?" и т. д. Потом мы обнаружили, что у нее абсолютная, феноменальная память. Она запоминала прочитанный текст слово в слово с первого раза. Также легко запоминала все фамилии, имена, отчества, местонахождение каждого фонда, дела и документа. <…>

Благодаря своей памяти, прочитав уйму книг, Ольга Евгеньевна много знала, была очень образованна, являлась увлекательным собеседником. Ольга Евгеньевна была исключительно обаятельным человеком, а поскольку она боготворила свой архив, свою работу, то через свое обаяние передавала любовь к профессии нам. Мы действительно на практике поняли (как нам и предрекали старшекурсники), что в архиве работать очень интересно.

В это время в ЦГАОР передали документы "Пражского архива" - русской эмиграции первой волны (1920-х годов). И вот некоторые фонды дали для описания нам, студентам-практикантам, невзирая на всякую секретность. Все было интересно. Мы сознавали нужность своей работы и были довольны практикой необычайно.

У нас в группе училась дочь Ольги Евгеньевны - Таня. Татьяна скептически относилась к архивной деятельности, смотрела на нее свысока, а окончив институт, поступила в издательство. Я удивлялась: как можно при такой увлеченной матери оставаться холодной и равнодушной к делу всей ее жизни. Таня презрительно отвечала: "Платят мало, а пыли много".

Меня же Ольга Евгеньевна увлекла и как человек, и как работник-профессионал. Я поверила ей и осталась верна архивной стезе на всю жизнь. Все дело, очевидно, в том, как смотреть и что видеть при этом.


Победа


Весна 1945 г. в Москве была затяжной и холодной. Снег долго не таял, несмотря на довольно частые солнечные дни в апреле. Ночи были все еще морозными. Как мы все ждали эту весну! Все знали: скоро победа. Начало мая, бои в Берлине. Теперь "вот-вот" было реальным. "Еще немного, еще чуть-чуть", - скажет поэт позже.

В мае улицы в Москве, наконец, очистились от снега. Убирать снег помогали люди. То тут, то там мелькали деревянные лопаты, металлические скребки, метлы - народ остервенело выгонял остатки зимы с московских улиц, как наши солдаты ожесточенно добивала врага в его логове.

На очередном субботнике я сильно простудилась. Воспаление легких. Врач предписал постельный режим, грозил отправить в больницу. Но разве можно в постели в такие дни?! Я ходила на занятия. Своим кашлем мешала лекторам. Но все же нахально ходила. Не могла одна лежать в комнате. Меня усиленно лечили новыми сульфамидными препаратами, которые, наконец, стали доступны всем. Кашель сдавался, но все же по ночам бывали сильные приступы.

В ночь с 8 на 9 мая, проснувшись среди ночи от очередного приступа кашля, я вдруг услышала по радио, которое у нас никогда не выключалось с начала войны: "Внимание! Внимание! Говорят все радиостанции Советского Союза!" Голос Левитана. Теперь-то я знаю, зачем он нас тогда будил в два часа ночи! Моментально разбудила девчат. Включили свет. Все вскочили с кроватей, и стоя слушали сообщение Информбюро о капитуляции Германии. Победа! Наконец-то Победа! Визг, шум, крики "ура", поцелуи, объятия. Все оделись и бегом на Красную площадь. Мне тоже очень хотелось бежать со всеми вместе, но приступы кашля усилились от волнения, пришлось остаться одной в нашей огромной комнате, так как мороз ночью был около 8°.

Вернувшись, девочки рассказали, что все улицы и, особенно, Красная площадь запружены народом. Незнакомые люди поздравляли друг друга, обнимались, кричали: "Ура, Победа!" Вскоре на площади включили прожекторы, радостные возгласы еще более усилились. Девчата пробыли там часа два, пока не замерзли окончательно. Немножко поспали. Утром 9 мая праздник продолжался с новой силой. Поднялось солнце. Все засияло. Улицы к этому времени успели убрать плакатами и красными знаменами. Я укуталась, как можно теплее, и тоже пошла смотреть на народное ликование. На улицы выносили баяны, пели, плясали. Из репродукторов неслась бравурная, радостная, победная музыка. Кричали, смеялись и плакали от радости. Военным досталось больше всех. Их сразу хватали в охапку и начинали качать. Особое внимание уделялось военным в иностранной форме. Братьев по оружию подбрасывали, чуть ли не до обморока. Запомнился китайский офицер. Он надеялся пробраться незаметно вдоль стены до метро. Но русский народ не обманешь! Его, конечно, заметили, подхватили как пушинку на руки и стали кидать вверх, что есть силы, а он, маленький, легкий, взлетал, чуть ли не на два метра над головами. Его подхватывали десятки могучих рук и снова подбрасывали вверх. Когда, наконец, опустили на землю, он не мог держаться на ногах. Его обняли и повели в метро.

Как ни странно, но пьяных в тот день я на улицах не встречала. Все ликовали и были пьяны от счастья, от великой радости победы, конца навалившихся тяжелейших страданий, изнуряющих ожиданий, тревог, к которым почти стали привыкать за долгие четыре года. Еще не верилось, что этот груз уже сброшен с плеч, и можно вздохнуть свободно. Мы только начинали привыкать к радости с таким трудом доставшейся победы!

Вечером был победный салют! Вся Красная площадь забита народом до отказа. Прожекторы. Знамена. Вверху над площадью, на воздушных шарах - портрет Сталина в перекрещенных лучах прожекторов. Взрывы залпов. Россыпь разноцветных фейерверков. Ура! Шум! Блеск! Радость!

Так кончилась война. Сполохи ее погасли.

Теперь все жили в напряженном, нетерпеливом ожидании возвращения фронтовиков.

Правда, несколько бывших фронтовиков-инвалидов в институте уже учились. Некоторые поступили еще в 1942, 1943 и 1944 годах по мере своего выздоровления и получения инвалидности. Так, например, с тяжелыми увечьями ног поступили к нам Игорь Владимирцев и Семен Грачев. Особенно тяжелое ранение было у Сени Грачева. Он учился на одном курсе со мной, значит, пришел в институт в 1943 г. Вернулся с войны инвалидом первой группы, без ног, ампутированных выше колен. Ему сделали протезы. С трудом на костылях он передвигал свое грузное тело. По нашим узким, неудобным лестницам ходить ему было очень трудно. Тогда в одном из коридоров отгородили фанерной стенкой комнатушку, поставили батарею. Там он жил с женой и двумя маленькими дочурками-двойняшками. Он женился, будучи инвалидом, на своей школьной подруге. Сеня мужественно преодолевал все невзгоды. Успешно окончил институт в 1947 г. Поступил на работу в один из московских городских архивов. Однако прожил недолго. Последствия ранения привели к ранней кончине.

Постепенно стали возвращаться и наши бывшие студенты. Увы! Вернулись немногие. Не все погибшие указаны на доске памяти, которая многие годы спустя была установлена в честь павших за Родину, на стене вдоль лестничного марша центрального входа института к 20-летию Победы. Эта доска - только символ. Погибло значительно больше и в бомбежках, и в госпиталях от ран, кое-кто попал в плен. Судьба большинства этих несчастных, как и их имена, остались неизвестны.

Конечно, одним из первых залетел в институт Женя Трофимов. Все такой же бравый, жизнерадостный, со своей неизменной улыбкой и ямочками на щеках. Загоревший, возмужавший. К ордену Красной Звезды он добавил Золотую Звезду Героя Советского Союза и множество других наград, которыми была покрыта все его грудь. Все были рады поздравить его, поговорить с ним, поприветствовать. Однако он в институте не задержался, стал кадровым офицером.

Давид Воскобойник тоже забежал мимоходом, он тоже предпочел военную карьеру, повидался с друзьями, узнал о судьбе товарищей.

Два офицера, стройные красавцы, увенчанные наградами за свои боевые заслуги - Слава Буряк и Ян Костюшко, ушедшие на фронт добровольцами с третьего курса, предпочли продолжить учебу в институте. Оканчивали они свой последний год обучения на нашем курсе. Слава Буряк с гордостью носил на груди редкий и для кадровых офицеров орден Александра Невского, а у Костюшко был ряд наград зарубежных стран. Оба они учились не в моей группе, я, к сожалению, с ними мало общалась и ничего не могу сказать об их боевых подвигах. Институт же они окончили блестяще, получили дипломы с отличием, успешно продолжили свою научную деятельность. И.И. Костюшко работал в Институте славяноведения, получил степень доктора наук, а В.А. Буряк занимался преподавательской деятельностью в Астраханском пединституте.

Позже других приступил к занятиям в Историко-архивном их бывший однокурсник Виктор Ковальчук. Он был ранен на рассвете 9 мая 1945 г. под Моравской Остравой, куда их часть была направлена на подавление "чехословацкого мятежа", как тогда говорили. С очень тяжелыми осколочными ранениями обеих ног он пролежал в различных госпиталях около трех лет, перенес много операций, в том числе и нейрохирургических, преодолел клиническую смерть. Он выжил. Врачи спасли ему ноги. Однако они постоянно болели, каждый шаг преодолевал, стиснув зубы. Боль войны носил в себе всю оставшуюся жизнь. Инвалидность первой группы не помешала ему окончить институт, хотя и несколько позже своих товарищей-фронтовиков, в 1949 г. Получив диплом с отличием, он был рекомендован в аспирантуру при МГИАИ, работал в Институте истории АН СССР. Необычайный терпеливец, вечный страдалец, он мужественно нес свой крест. Не спился. Трудился по мере сил и всегда был готов помочь людям. Работал на общественных началах в райкоме партии. Старался не отстать от жизни. Прошел свой тернистый путь достойно и честно.

Осенью 1945 г. и, особенно, осенью 1946 г. на первый курс МГИАИ было принято наибольшее число студентов из когорты фронтовиков. Все фамилии их я уже не могу перечислить. Назову лишь наиболее мне запомнившееся: Ю.А. Ахапкин, И.А. Булыгин, К.Б. Гельман-Виноградов, В.И. Кострикин, Б.Г. Литвак, И.Ф. Угаров и др. Среди поступивших были и инвалиды Отечественной войны: В.Кутьев, Томашевич, В.В. Цаплин, В.А. Цикулин. Следовало бы назвать немало еще других имен, но, к сожалению, это уже не в моих силах. Надеюсь, их назовут другие. Я же лишь отмечу, что все поступившие в эти пост победные годы студенты очень хорошо учились, принимали активное участие в общественной жизни института, многие из них стали кандидатами и докторами наук, преподавателями, доцентами и профессорами Историко-архивного института, видными работниками архивной службы и известными общественными деятелями. Заряд активности, особой напористости, полученный ими на войне, закалил их на всю жизнь, приучил отдавать себя без остатка в каждом деле.

Быстрому росту и развитию студентов Историко-архивного института в первую очередь способствовали замечательные учителя - профессорско-преподавательский состав института тех лет, - отдававшие все силы, знания и таланты своим питомцам.

Такие светила науки, как П.П. Смирнов, Л.В. Черепнин, Н.В. Устюгов, В.В. Максаков, И.Л. Маяковский, А.И. Андреев, С.С. Дмитриев, А.А. Новосельский, работавшие в институте в военные годы, во многом способствовали росту высокоодаренных и квалифицированных кадров.

Мы, бывшие студенты тех лет, низко склоняем головы перед их незабвенной памятью.


ГАРФ. Ф. 8370. Новые поступления 2003 г. Автограф.


[1] Дмитриев С.С. (1906 - 1991) - доктор исторических наук, профессор, доцент кафедры истории СССР в 1943 - 1949 гг.

[2] Новосельский А.А. (1891 - 1967) - доктор исторических наук, с 1943 г. профессор кафедры вспомогательных исторических дисциплин, в 1947 - 1949 гг. заведующий кафедрой истории СССР, преподавал в институте до 1956 г.

[3] Черепнин Л.В. (1905 - 1977) - историк, академик АН СССР, преподаватель кафедры вспомогательных исторических дисциплин в 1943 - 1948 гг.

[4] Панченкова М.Т. - доктор исторических наук, профессор, преподавала в институте с 1943 г., заведующая кафедрой всеобщей истории.

[5] Бельчиков Н.Ф. (1890 - 1979) - доктор филологических наук, профессор кафедры истории СССР в 1944 - 1948 гг.

[6] Андроников И.Л. (1908 - 1990) - писатель, литературовед, народный артист СССР.

[7] Никитинский И.И. (1905 - 1974) - начальник ГАУ НКВД СССР в 1939 - 1947 гг., генерал-майор госбезопасности.

[8] Бабурин Д.С. (1909 - 1982) - доктор исторических наук, профессор, заместитель директора института по научной части, в 1944 - 1947 гг. директор института.

[9] Жибарев П.Б. - кандидат исторических наук, доцент, в 1942 - 1944 гг. директор института.

[10] Гуковский А.И. - доктор исторических наук, профессор, заведующий кафедрой истории СССР, в 1940-х годах заместитель директора института.

[11] Тутолмина О.Н. - кандидат исторических наук, заведующая кафедрой Томского политехнического института.

[12] Митяев К.Г. (1902 - 1969) - кандидат исторических наук, профессор, заведующий кафедрой советского делопроизводства, организатор и декан факультета государственного делопроизводства с 1960 г.

[13] Рудельсон (Булычева) К.И. (1919 - 2001) - доктор исторических наук, профессор, заведующая кафедрой теории и практики архивного дела института в 1953 - 1971 гг., заведующая сектором ВНИИДАД, заслуженный работник культуры РСФСР.

[14] Эпштейн Д.М. (? - 2002) - кандидат исторических наук, доцент, преподаватель кафедр теории и практики архивного дела и археографии в 1946 - 1978 гг., руководитель студенческого научного кружка археографии с 1950 г.

[15] Анфилов Б.И. (1882 - 1941) - ответственный работник ЦАУ СССР до 1939 г.

[16] Максаков В.В. (1886 - 1964) - профессор, заместитель заведующего ЦАУ РСФСР, преподаватель института с 1931 г., заведующий кафедрой истории и организации архивного дела в 1931 - 1964 гг., заслуженный деятель науки РСФСР.

[17] Маяковский И.Л. (1878 - 1954) - доктор исторических наук, профессор, заведующий кафедрой теории и практики архивного дела в 1946 - 1953 гг.

[18] Карноухова О.Е. (1894 - 1978) - преподаватель кафедры теории и практики архивного дела в 1938 - 1941 гг., сотрудник ЦГАОР СССР.



(1) Окончание. Начало см.: № 4. С. 74 - 97.

(2) Накрашенные косметической краской - фаброй.

вверх
 

Федеральное архивное агентство Архивное законодательство Федеральные архивы Региональные архивы Музеи и библиотеки Конференции и семинары Выставки Архивные справочники Центральный фондовый каталог Базы данных Архивные проекты Издания и публикации Рассекречивание Запросы и Услуги Методические пособия Информатизация Дискуссии ВНИИДАД РОИА Архивное образование Ссылки Победа.1941-1945 Архив гостевой книги

© "Архивы России" 2001–2015. Условия использования материалов сайта

Статистика посещаемости портала "Архивы России" 2005–2015

Международный совет архивов Наша Победа. Видеоархив воспоминаний боевых ветеранов ВОВ Сайт 'Вестник архивиста' Рассылка 'Новости сайта "Архивы России"'