АРХИВЫ РОССИИ
новости карта сайта поиск о сайте о сайте
Издания и публикации
Перечень публикаций

"…Просьба, как можно быстрее разобрать мое дело"
Документы Черноморской окружной контрольной комиссии о судьбе
слушательницы Новороссийской партшколы Е.А. Сорокиной. 1924 г.


Опубликовано в журнале
"Отечественные архивы" № 6 (2006 г.)
НА ГЛАВНУЮ
подписка на новости портала Архивы России
Помощь (FAQ)
Отправить e-mail в службу поддержки портала Архивы России

В последние годы в России активно пополняется историография проблематики социальной истории, исторической антропологии, истории повседневности. Опубликовано множество работ, затрагивающих взаимоотношения личности и общества в кризисные моменты его развития (войны, революции, голод и т.д.)[1]. Центр тяжести в них переносится с исследования событий на изучение человека в этих событиях, анализируются различные источники (письменные - официальные и личного происхождения, аудиовизуальные и другие документы). Самостоятельное место среди них занимают дела контрольных комиссий РКП(б)-ВКП(б).

Центральная контрольная комиссия ВКП(б) (ЦКК ВКП(б)) - избираемый съездом высший контрольный орган партии в 1920-1934 гг. Она занималась профилактикой появления фракций и группировок, очищением партии от "недостойных" лиц, улучшением работы госаппарата посредством борьбы с бюрократизмом, взяточничеством, волокитой, имела местные органы (КК), с 1923 г. действовала совместно с Рабоче-крестьянской инспекцией, в 1934 г. заменена Комиссией партийного контроля. Документные комплексы контрольных комиссий, прежде не доступные исследователям, в начале 1990-х гг. стали передаваться на открытое хранение.

Среди рассекреченных документов Черноморской окружной контрольной комиссии за 1924 г. в Центре документации новейшей истории Краснодарского края (ЦДНИКК) находится персональное дело Сорокиной Екатерины Абрамовны, слушательницы Новороссийской партшколы, члена РКП(б) с 1920 г. В нем оказались документы периода Первой мировой войны. Дальнейшее их изучение подтвердило уникальность находки - на фотографиях изображены великие княжны Мария и Анастасия, дочери Николая II. В кубанских архивах снимки членов царской семьи обнаружены впервые и, что примечательно, в фондах советского периода! Исключительность документов подтвердили эксперты из федеральных государственных архивов: РГАКФД и ГАРФ. В их ответах сообщалось, что "в РГАКФД нет фотографий, на которых великие княжны Мария и Анастасия находятся в палатах Федоровского лазарета", и что, "несмотря на большой объем фотодокументов, хранящихся в ГАРФ в фондах императора Николая II, императрицы Александры Федоровны и великих княжон Ольги, Татьяны, Марии и Анастасии, точно таких фотографий нет". Найденные фотодокументы, запечатлевшие членов царской семьи, - единственные в Архивном фонде Кубани. Это позволило отнести их к особо ценным. Однако, по нашему мнению, не менее редкими являются рукописи, содержащие жизнеописание Екатерины Сорокиной. Перед нами проходит тяжелая жизнь простых людей первой четверти XX в., мало что понимавших в событиях того времени, переходивших в силу конкретных обстоятельств то к красным, то к белым, то к зеленым, видевших только разруху, нужду и смерть. Интересно описание быта казачьих станиц, рабочего Петрограда.

Великие княжны Мария и Анастасия среди раненых Федоровского лазарета. 24 августа 1916 г.  Подпись на обороте: "Снимок этот больных нашего лазарета с Их Императорскими Высочествами Великими Княжнами Анастасией Николаевной и Марией Николаевной. В память о Великой войне. 1916 года, 24 августа"
Великие княжны Мария и Анастасия среди раненых Федоровского лазарета. 24 августа 1916 г. ЦДНИКК. Ф. 6. Оп. 1. Д. 839. Л. 2 (30).
Подпись на обороте: "Снимок этот больных нашего лазарета с Их Императорскими Высочествами Великими Княжнами Анастасией Николаевной и Марией Николаевной. В память о Великой войне. 1916 года, 24 августа"

В деле 65 листов, в основном рукописного, написанного плохим почерком, неграмотного текста (автобиография[2], ответы на вопросы уполномоченного контрольной комиссии Инютина, составленные в мае 1924 г.). Именно тогда контрольная комиссия РКП(б) Черноморского (Новороссийского) округа Кубано-Черноморской области и завела дело в отношении Е.А. Сорокиной. Ей инкриминировалось, что при вступлении в ряды РКП(б) она скрыла "ряд обстоятельств из своего прошлого... в 1916 г., будучи сестрой милосердия в Царском Селе в Федоровском лазарете, дружила с семьей Николая II и даже принималась ими, ведя систематическую переписку с последними во время их отсутствия из Царского Села"[3]. В деле имеются документы, собранные в ходе проверок: удостоверения Екатерины Сорокиной, выданные Всероссийским союзом городов помощи больным и раненым воинам (16 июня 1916 г.), Общиной сестер милосердия св. Георгия (за подписью графини М.Шереметевой от 20 января 1917 г.), Управлением особоуполномоченного Красного Креста при действующей 8-й армии (17 апреля 1917 г.) и другие, а также справка Черноморского окружного отдела ОГПУ, выписка из протокола заседания контрольной комиссии[4] и пять фотографий, на двух из которых запечатлены царские дочери[5].

Из материалов дела следует, что Екатерина Абрамовна Сорокина родилась в 1895 г. в станице Натухаевской (Темрюкского отдела Кубанской области), где до 1915 г. жили ее родители (отец - кузнец, мать - швея). Вскоре семья переехала на станцию Тоннельную, близ Новороссийска, а затем - в станицу Анапскую. В августе 1912 г. Екатерина Сорокина уехала в Екатеринодар. В марте 1913 г. переехала в Анапу, работала сначала портнихой в мастерской, а затем прислугой у начальницы Мариинского училища. Последняя способствовала поступлению своей домработницы на курсы рукоделия. "На 3-м курсе в рукоделии и шитье я шла почти первой, успехи громадные, - писала Сорокина, - но меня начала беспокоить война. Меня тянуло куда-то на фронт чувство глубокого патриотизма, мне казалось, что стыдно сидеть здесь довольной… и вдруг, читая газету, вижу, что курсы открыты в Петрограде для сестер военного времени, образование безразлично, посылаю прошение о принятии меня. Телеграфом с оплаченным ответом: "Приезжайте, зачислены". Занятия уже давно начались, без всяких советов, без разговора, иду, заявляю, что еду в Петроград, все с большим недоверием смотрят, куда, как, но я слушать не хотела. Наскоро поручила подруге по квартире все мои пожитки взять за меня и передать домой… С очень ограниченной суммой я пустилась в Петроград, родителей последний поступок огорчил до слез, но делать было нечего"[6].

Учеба на курсах медсестер давалась очень тяжело, часто голодала, оставалась в клинике, так как не было денег на трамвай. Много работала. Первое место сестры получила в Союзе городов в Сосновке, в тифозных бараках - "за 50 рублей, стол, постельную принадлежность, на руки 5 фунтов сахара"[7]. Пыталась сдать экзамены за шесть классов, чтобы "выполнить ценз" для приема в общину сестер св. Георгия. Правдами и неправдами ей этот порог удалось преодолеть. После поступления в общину ее направили в Федоровский лазарет № 17, находившийся под патронатом царской семьи. В справке Черноморского окружного отдела ОГПУ упоминается о существовании "подлинного письма на имя Сорокиной от дочерей Николая II - Марии и Анастасии"[8]. В архивное дело контрольной комиссии письмо не попало и его дальнейшая судьба неизвестна.

Затем слушательница партшколы описывает свои скитания по России и Украине, замужество, своего мужа, отношение к ней его родителей, быт южной России. Очень интересны страницы, посвященные восприятию событий 25 октября 1917 г.: "В этот же день (8 ноября), поехав в Новороссийск, мы узнали из газет, что в Москве большой переворот, но какой переворот, я еще не имела себе представления. Дома стали читать газету отца в Тоннельной. Он, помню, сказал: "Ну, это значит, взяли власть большевики" и достал, хорошо помню, книгу "Манифест" Маркса и Энгельса. Вот, говорит, почитайте, и мне: "Я не разберу, очень мелко написано". При этом достал маленькую совсем карточку, где было написано: "Российская коммунистическая партия большевиков". Объяснил, что из Петрограда приезжал организатор и записывал рабочих в партию месяца два тому назад. Вот, ему выдали билет не больше на вид как пять сантиметров длины. Спрашивает: "А у вас там как говорили, кто за большевиков, и как будет... дальше?". Я, мол, не могу понять, что будет дальше. Но я и Лутей Михаил (муж Сорокиной. - Н.П.) ничего совершенно не могли пояснить, так как первый раз услышали, а из той книги, которую отец предложил, ничего не выяснили. Помню, Лутей сказал, что это книга серьезная и подряд ее читать нельзя, надо разбираться, здесь много чего не поймешь сразу. Вот так для меня Октябрьская революция прошла и, не подозревая того, что в тот момент свершилось великое дело, что гибли тысячи угнетенных. Там же также все было тихо и почти без изменений"[9].

Вопрос о партийной проверке Екатерины Абрамовны Сорокиной в 1924 г. разрешился благополучно. В партийных рядах она осталась. 16 августа 1924 г. Черноморская окружная партийная контрольная комиссия постановила: "Ввиду того, что связь т. Сорокиной, благодаря служебному положению по должности сестры милосердия в лазарете в Царском Селе, ею Сорокиной не отвергается и из имеющихся документов не видно преступных деяний, проявленных т. Сорокиной в дореволюционное время, так же как и в революционное, когда ей в силу необходимости, имея малолетнего ребенка, пришлось служить непродолжительное время в госпитале у белых, ввиду того, что т. Сорокина имеет хорошие отзывы о работе при соввласти - дело по предъявленному ей обвинению ПРЕКРАТИТЬ"[10].

Безусловно, все документы дела требуют дальнейшего исследования. Тем не менее их ценность как исторического источника, раскрывающего события переломного этапа в истории страны через судьбу рядового человека, позволяющего ощутить царившую в обществе атмосферу, получить представление о межличностных отношениях, нормах общения и, тем самым, значительно обогатить наши впечатления и знания о событиях прошлого столетия, очевидна.

Для публикации взяты ответы Е.А. Сорокиной на вопросы особоуполномоченного Черноморской окружной контрольной комиссии Инютина и фотографии. Текст документа подвергся незначительной литературной обработке и сокращению.

Вступительная статья, подготовка текста к публикации и комментарии Н.Г. ПОПОВОЙ.

[1] Шилов Я.В. Россия на пороге XXI в.: социально-политические трансформации // Социологические исследования. 2001. № 5. С. 127 - 137; Юрганов А.П., Каравашкин А.В. Историческая феноменология и изучение истории России // Общественные науки и современность. 2003. № 6. С. 90-102; История в XXI в.: историко-антропологический подход в преподавании и изучении истории человечества: Интернет-конференция 2004// http://www.auditorium.ru

[2] ЦДНИКК. Ф. 6. Оп. 1. Д. 839. Л. 2-27 об.

[3] Там же. Л. 65.

[4] Там же. Л. 34-40, 65.

[5] Там же. Л. 29-33.

[6] Там же. Л. 10-11.

[7] Там же. Л. 12.

[8] Там же. Л. 1.

[9] Там же. 15 об.-16.

[10] Там же. Л. 65.

вверх

Ответы Е.А. Сорокиной на вопросы
уполномоченного Черноморской окружной партийной контрольной комиссии Инютина

18 июля 1924 г.


Вступала я в РКП(б) и мое пребывание в РКСМ - это все происходило в моей станице Натухаевке (1), где я выросла, до 20 лет я там жила… До 17 лет каждое лето я работала на плантации у своих станичан на полевых работах… с августа 1912 г. по март [19]13 г. служила в прислугах в г. Краснодаре у Шелестовых на Гривенской, 461/2(2)… О том, на какие средства жила в Анапе с 1913 до 1916 г. и как мне досталось ученье за эти 3 года, я хотела бы, чтобы вы допросили гр[аж]дан[ку] Феодосию Кравченко. У [нее] до сих пор сохранились мои письма, где я отчаиваюсь в том, что наверное только в Неве мне придется доучиться и получить место… Жила у Серковых. Потом в Сосновке, Ешумов переулок, № 9, кварт. 1 у Акилины Зиновьевны, вдовы, где я жила только за то, что я ей и ее сыну шила, носила воду и дрова на 2-й этаж, т.к. она была уже старая и больная, а сын учился. Это уже будучи сестрой-практиканткой работала всю эту работу только за квартиру, а обед получала за практическую работу в 237-м заразном лазарете Союза городов в бараке № 16, откуда меня и взяли в б. Царское Село. Но главную роль сыграло, что меня взяли в Царское Село, это моя нечеловеческая работа в хирургически-тифозном лазарете. Я, как честная пока гражданка, говорю Вам, что я иногда по 4-5 дней, иногда и по целой неделе, дежурила, не выходя. Спала и ела на ходу только потому, что я боялась пробыть еще какой месяц без штатного места, не получая жалованья… Всего в этом бараке было 10 человек сестер, и только изредка, когда я изнемогала, то кто-нибудь из них дежурил, а то все я и я; то за то, что обещали поскорее меня устроить сестрой, [то] своих знакомых направить ко мне шить. В вечернее время, до 12-2 часов ночи, пока работают театры, я была там бессменная. У меня еще до сих пор есть открытка, где отец с сыном Башмаковы подчеркивают это обстоятельство, оставляя мне на память открытку по выздоровлении своем. Больные солдаты, получающие 75 коп., купили мне форменное платье и сандалии, за что - не знаю. Звали по-разному, но больше - мамаша, несмотря на то, что мне тогда был 21 год. До того момента, пока я не попала в б. Царское Село, живя в Петрограде, я не знала, что такое театр. Зато по воскресеньям целыми днями молилась со слезами до самозабвения в Иоанновском монастыре на Карповке, где на меня также обратили внимание не только рядовые монахини, но и игуменья, б. княжна Юсупова. Она меня позвала к себе и предложила вступить к ним в монастырь, обещая при этом учить на свой счет на врача, и остаться у них в лазарете при монастыре работать… Я поделилась с одной из сестер Георгиевской общины, Надеждой Немирович-Данченко, она мне отсоветовала, раскрывая всю закулисную жизнь монастыря. Однако я все же решила, было, перейти, но вдруг представилось штатное место в 241-м госпитале, где была старшей сестрой Немирович-Данченко. Меня назначили помощницей к ней. Проработала я [там] всего 4-5 дней, вещей еще не успела перенести.

Е.А. Сорокина среди раненых. Слева от фотографии надпись: "3-й Дубков, а это бойцы c "Очакова", те которые были раньше моими, но не все"
Е.А. Сорокина среди раненых. ЦДНИКК. Ф. 6. Оп. 1. Д. 839. Л. 34.
Слева от фотографии надпись: "3-й Дубков, а это бойцы c "Очакова", те которые были раньше моими, но не все"

В августе [19]16 г. меня забрали в б. Царское Село. Надо сказать, что больные нашего барака писали о моей работе в "Огонек" и другие газеты, [заметки] были у меня сохранены, но во время отступления белых забрали вместе с вещами. Дальше, б. графиня Шереметева Мария, попечительница нашей общины, уже меня вызывала и говорила со мной. Я была награждена серебряной медалью за усердие будучи уже в Царском Селе, но хлопотали в общине. Туда я поехала без всякого на то моего согласия, жаль было бросать своих больных. В Царском Селе я до тех пор не была. Говорили мне, что в этом лазарете бывают каждый день княжны Мария и Анастасия, т.к. учатся работать. Когда я прибыла туда… начальник лазарета, называемого Феодоровским (3) № 17, сообщил мне [об] определенных условиях. Во-первых, здесь бывают княжны, [с ними] никогда нельзя первой здороваться, а также задавать им вопросы, можно только отвечать. Во-вторых, если вы знаете, что-нибудь о Распутине, то этой фамилии нельзя произносить. Но я тогда еще не знала ничего. [Мне было сказано], что по работе и внешности вы очень подходите нам. [Я должна была] получить полдюжины форменных платьев и все необходимое, тогда только могла показываться в лазарете. Потом пришли княжны… и показали мне, где я буду жить. Все было ново и чуждо. Сказав мне 2-3 слова, они ушли… Трогая руками предметы, я приходила в себя и убеждалась, что это не сон. Мне в тот день дали есть в мою комнату, но на другой день я оконфузилась до слез во время обеда, где обедало шесть сестер и три врача: главврач Мусин-Пушкин Сергей Петрович (из народников, я узнала после Февральской революции), Лиманов из Сводного пехотного полка и Коренев Сергей Алекс. Каждый день ездили массажистка и плетельщица корзин. Не зная их заведенных порядков, я, наскоро пообедав, встала, на что все повернули свои взоры, что со мной. Смотрю в один угол, другой, третий, четвертый - нет иконы. В один из этих углов я начала креститься и слышу, из сестер кто-то фыркнул, потом резкий смех, из мужчин кто-то кашлянул. Я, как ошпаренная, вылетела оттуда, закрывшись в комнате, начала плакать, потом не ходила долго обедать, шла к горничной и просила взять мне обед под разными предлогами. Если кто заводил со мной разговор из высшего персонала, то я отделывалась: "Да, нет - и все". [Медсестра] Петерсон начала мне делать замечания: то слово не так, то держу себя не так, то руки держать необходимо иначе. В общем, что шаг, то замечание. Я начала больше быть с больными: писала им письма, читала вслух, ходила на прогулку. Опять замечания, что сестре так нельзя, что это обязанности санитарок. Я же не обращала внимания. В свободное время я была у санитарок и портних для нашего госпиталя, там шила, говорила, смеялась. С сестрами же была в хороших отношениях только с Адамовой и Николаевой. Знала - надо мной смеются, что я не умею говорить по-русски.

На работе меня считали первой как врачи, так и больные. Всегда говорили: "Нет, пусть меня перевяжет Сорокина". В скором времени я почувствовала, что княжны относятся ко мне как-то особенно: это выражалось сначала в том, что они очень долго смотрели и смеялись, но не говорили почти ничего. Потом Анастасия стала разглядывать мои руки, спрашивать, какой у меня любимый цвет… начинала меня то щипать за руки, то еще что и, наконец, пошли расспросы о нашей станице. Я о станице любила говорить с особым интересом. И так я с ними почувствовала дружбу, вышивала им дорожки и разные работы. Мне они подарили золотые часики на руку. Получала я 50 рублей в месяц и помогала той семье, где я жила, как только приехала в Петроград. Так как тогда уже, в [19]16 г., была безработица и чуть ли не забастовка на "Скороходе", возила им часто провизию, а главное - хлеб (так как в Петрограде не было тогда) для безработных. В дальнейшем я очень подружилась с фельдшером Икониковым. Он был меньшевик, скорее всего. Я помню его разговоры во время революции; у него все было эволюционным путем, а сейчас еще рано. Он был неверующим, сам из Архангельска, сын учителя.

Санитар, Ефим Ерошенко Екатеринославской губернии… мне много рассказал… о том, как царица с Распутиным и Вырубовой и другими княгинями (4) [прыгали] с утра до вечера с разным весельем, голые вокруг ванны. В этом принимал участие и духовник царской церкви Васильев. Я не верила сразу, но потом они меня познакомили с фотографом, который был при дворце, по фамилии Функ, и тот мне много показал снимков этих вечеров. Потом пригласил к себе в Петроград на квартиру, где целый кабинет был завален всевозможными негативами в этом же духе. Вскоре мне самой лично пришлось наблюдать с хоров, как митрополит Питирим подчинялся и лазил в ногах у Распутина, а также взаимоотношения с Вырубовой и другими высокосветскими дамами. Потом рассказали случай исчезновения одного из офицерской палаты поручика, который стрелял в царицу. Все меня насторожило, особенно отношение к религии. С этим вопросом мне пришлось разбираться долго, пока я не заговорила с Сергеем Есениным. В то время он был оставлен в госпитале как поэт начинающий, был большой сатирик, все поступки врача Ломана, как мордобитие и прочее, излагал в стихах, был очень смел. От него я узнала, что он не верит в Бога и не признает никаких обрядностей. Он как-то мне предложил быть его женой, но без всяких формальностей. На что я, конечно, в то время еще не могла решиться. Мне казалось, что к другой жизни можно [придти только] через церковь, боялась решиться на такой шаг, в нем я видела своего учителя и брата. Много чему хорошему он научил меня. Он мне говорил о том строе, который тогда существовал, и чего ожидают. За несколько дней знали мы, человек шесть, что убьют Распутина. Про Есенина могу вспомнить, как про самую светлую личность в том госпитале.

Симпатичен, как человек, был врач Мусин-Пушкин, который даже резко говорил с княжнами и царицей, когда они вмешивались в медицинские дела. Называл при мне про себя, что за пустоголовая публика, лезут черт знает куда, и мне говорил: "Вы, сестра, с ними не церемоньтесь, или мы, или они отвечаем…" С ним можно было говорить о чем хочешь, да и он много случаев рассказывал, что его принудили здесь работать, что заставляют говорить с Распутиным, что его доводили уже до слез. Постоянная его работа была в Мариинской больнице и, частично, в Обуховской.

В ноябре месяце [19]16 г. я получила от княжон из царской ставки три письма, где они писали о себе, как они проводят там время, и спрашивали о больных. Писали они не мне одной, а всем сестрам на палаты больных и некоторым в офицерское отделение. Приходилось также говорить с б[ывшим] царем, спрашивал с какой станицы я. Говорил он со мной в палате, а также и с больными: кто, откуда, у кого что болит. С ней (5) также раза два пришлось говорить при посещении больных, но ее все больные ненавидели, а княжон, можно сказать, что любили и очень долго говорили с ними. Некоторые рассказывали, кто, как женился и с таким юмористическим оттенком, что они хохотали до упаду. Приезжали жены некоторых больных и не знали, кто такие княжны. Помню, спрашивала одна (Головач из Харьковской губернии): "Барышня, чи мой Головач выздоровит, чи так и останется?" Ответ был таков: "Мы не знаем, вот сестра в этом больше [разбирается]". Потом они взяли ее мальчика и начали его носить и дразнить. В общем, девочки были шаловливые, не любили, когда их титуловали, а просили называть по имени отчеству, что и делали как больные, так и мы. Во время болезни их мне пришлось быть в их комнате, просили по телефону. Потом был случай, когда подряд 3-4 дня они не приходили к нам в лазарет. Так как их посещение было регулярное, как обход, с 12 часов и до половины первого они проводили в солдатском отделении. В офицерском чаще бывали вечером и гораздо дольше. С ними играли они в ляун-теннис, солдаты всегда смотреть ходили. Вот таков был режим. Их непосещение вызвано было тем, что когда я получила посылку из дома в присутствии княжон, мне они сказали: "Можете при нас распечатать". Когда я это сделала, то, пересматривая в посылке мои некоторые рукодельные неоконченные работы, они увидели журнал "Огонек". Они стали смотреть "Огонек", он оказался 1914 г. Нашли там себя со своей матерью за продажей белого цветка, показали мне. Когда стали смотреть дальше, то там вдруг оказался отпечатан также через одну страницу Распутин с автографом и рядом домик в Сибири села Покровки с подписью: "Дом, где отдыхал Распутин от трудов праведных". Моментально закрыв журнал, они еле процедили сквозь зубы: "До свидания" и ушли. Когда за ними пошла одна из сестер проводить, сказали: "Мы сами, не надо". Тотчас же пошел переполох. Сообщили Ломану, и меня на допрос, кончилось без последствия, нашли, что журнал такой попал случайно, но три дня Ломана не принимали и не отвечали по телефону ему. Мне грозило лишиться места навсегда.

Революцию я пережила там, знали об этом еще за день. 24 февраля сказали мне Ерошенко и Функ, что ожидаются события, может быть, и революция, а также слышала, как Мусин-Пушкин с Адамовой читали "Правду" дня за два до событий и какой-то речью здорово восхищались. Все говорили: "Молодец, давно уже пора всей своре лететь", но так как я газет тогда еще никогда не читала, помимо сообщения о кражах, то я не знала, что такое творится. В лазарете во время революции все были рады, с жадностью все читали, я потом вслух в палате читала листовку № 1. Помню, обращение было большими буквами "ТОВАРИЩИ" и т.п. Потом был случай с письмом одним. Когда-то, уже числа 5-7 апреля или 5-7 марта, хорошо не помню, было письмо на имя Анастасии. Одна из сестер, Петерсон, говорит: "Надо отнести его во дворец, передать". Я попросила посмотреть, но когда на конверте увидела, что оно не местное, а из Казани и штемпель стоял 1917 г., а внизу, не помню, какая цифра, кажется, до Рождества Христова. Я сказала, что я письма этого не дам, взяла его. Она назвала меня хамкой, но я также ответила ей, что не нам уже в приличии указывать. Когда мы с Ерошенко его распечатали, стали читать, и еще некоторые были, то нашли, что это письмо не простое. Сейчас же переписали копию, а подлинник решили передать в городскую ратушу. Когда пошли туда, нас человек пять, его прочитали и сказали: "Хорошо". После справлялись там же, нам сказали, что нашли ключ к нему и прочли, что в Казани просили 8 министров для восстания.

Когда же начали расформировывать наш госпиталь, то я поехала в общину и попросила, чтобы меня послали на фронт. 10 апреля я получила назначение на Юго-Западный фронт, в 8-ю армию. 11-го, в день отъезда, я пошла в автобазу, где военным солдатам заявила, что в Петрограде на Забалканском № 20 есть квартира, где хранятся негативы Распутина с царицей и прочими, что их хозяин Функ. Посмотрите и проследите, чтобы он их не передал никому, а надо, мол, вам, как военным, отобрать. Это последний мой долг был, и я уехала. Провожали меня наши санитары и санитарки. Есенин пожелал совсем забыть Бога, будет легче жить (6). <…>

Дальнейшая моя служба по личному делу видна, а также указана в автобиографии. Скрывать о себе я никогда ничего не думала. Например, в Туапсе тов. Надиева может подтвердить то, что я ей лично в присутствии двух товарищей, Горьковой и Быковой, рассказывала, как я попала в Царское Село, как там жила и показывала снимки, те, которые у меня имелись. Было письмо у меня тогда еще целое, Надиева помнит хорошо содержание, теперь же я не могу его найти, но до точности могу написать. Написано было так: "Царская ставка. 23 ноября [19]16 г. Милую сестрицу горячо поздравляем с днем ангела, желаем здоровья Вам и раненым, шлем сердечный привет. Завтра уезжаем. Мария и Анастасия". С обратной стороны адрес: "Царское Село. Феодоровский лазарет № 17. Екатерине Абрамовне Сорокиной".

Другие два письма я отдала сотрудникам по конспирации для работы. Помню фамилию одного товарища - Эпштейн, он приезжал из Краснодара к тов. Муран, которая в нашем комсомоле была завполитпросветом и моя поручительница в РКП(б). Она сказала ему, что у меня имеется то-то, и он попросил у меня снимков - два и одно письмо; другое отдала в Крымской одному товарищу, который работал по открытию шайки Кузнецова и жил в этой среде три месяца…

Товарищи, мне страшно обидно, что меня подозревают, не знаю только в чем - в шкурничестве или как чуждый элемент. Я не знаю, но мне слишком тяжело писать все те переживания. Что только я пережила в то время, до революции, как мне далось мое учение и сколько я потерпела насмешек, голода и холода. Теперь же, когда я вступила в комсомол и РКП(б), я не пощадила детей, и они подохли как собачата, потому что у меня из-за общественной жизни они были незаметны и запирались на день на хлеб и воду до 12 часов ночи. Где я только в станице не работала - комсомол, клуб, партия, школа шитья, хор и т.д. А спросите у станичан… я хотя одну копейку получила за шесть с лишним месяцев? Нет. Чем я жила? Тем, что вещи, какие у меня были - кровать, машинка, столы, ну все необходимое в квартире, я отдавала за продукты, даже пальто. Я уехала оттуда без ничего, а у матери, уже в Тоннельной, взяла из одежды необходимое, пока начала получать жалованье. Когда умирали дети, то я была настолько занята, что я до сих пор не знаю места, где они похоронены, и не видела их в день смерти. Это станичане скажут, сколько меня проклинали женщины, что я не мать и т.п. Теперь у нас в ст[анице] я первая и последняя, наверное, вступила в партию. Все насмешки и презрения в то время для меня были ничто. Теперь, за все четыре года пребывания в партии, мне не было ни одного выговора и даже намека.

Если меня обвинять в шкурничестве, то не лучше ли мне бы было сидеть дома, у мужа за плечами, ведь он может меня содержать, следить за модой и жить семьей. Но ведь я этого не хочу, отказываю себе даже в том, что я не могу быть матерью, т.к. боюсь, чтобы не оторваться от общественной работы. Злосчастные выкидыши уже погубили мой организм, но я с этим не считаюсь, для меня личная жизнь, если проследить мой ответ, не существует почти. А в том, что я чуждый элемент, то, как же мой брат может быть ленинского набора и другой - комсомольцем, отец - честным рабочим на Цемзаводе с 1915 г.? В чем же тут дело? Какая причина заставляет меня целый месяц за все четыре года быть замкнутой и переживать черт знает что, давит мозг, кто же мог меня не понять и не рассмотреть мою работу и самопожертвование как личности для партии?..

Моя просьба, как можно быстрее разобрать мое дело. Если надо будет, то для ускорения дела я могу поехать, хоть в самый Петроград за какими угодно справками, лишь бы мне не мучиться так. Останусь в сорочке, но правды я должна добиться, больше пока я не могу сказать ничего. Я надеюсь, что комиссия меня вызовет и получит на все вопросы те ответы, которые только дали возможность меня подозревать в том или другом.

Сорокина Екатерина

Новороссийск

При сем прилагаю все 16 документов и 8 снимков, которые только уцелели.

ЦДНИКК. Ф. 6. Оп. 1. Д. 839 оц. Л. 42-64. Автограф.


(1) Так Сорокина называет станицу Натухаевскую.

(2) Так в документе.

(3) Так Сорокина называет Федоровский лазарет.

(4) Далее неразборчиво.

(5) Имеется в виду императрица Александра Федоровна.

(6) Далее излагаются обстоятельства жизни Сорокиной до 1922 г.

вверх
 

Федеральное архивное агентство Архивное законодательство Федеральные архивы Региональные архивы Музеи и библиотеки Конференции и семинары Выставки Архивные справочники Центральный фондовый каталог Базы данных Архивные проекты Издания и публикации Рассекречивание Запросы и Услуги Методические пособия Информатизация Дискуссии ВНИИДАД РОИА Архивное образование Ссылки Победа.1941-1945 Архив гостевой книги

© "Архивы России" 2001–2015. Условия использования материалов сайта

Статистика посещаемости портала "Архивы России" 2005–2015

Международный совет архивов Наша Победа. Видеоархив воспоминаний боевых ветеранов ВОВ Сайт 'Вестник архивиста' Рассылка 'Новости сайта "Архивы России"'